Караван вот уже четыре недели двигался на запад. До невольничьего рынка оставалось всего несколько дней пути. Затянувшаяся песчаная буря немного задержала движение. Они вынуждены были остановиться и накрыть мулов и верблюдов, чтобы защитить их глаза от песка. Живой товар – рабов – тоже накрыли овечьими шкурами. Людей, как и остальную поклажу, спустили на песок. Невольников, захваченных в разных концах восточной Африки, насчитывалось сорок человек. Среди них попадались и экзотические экземпляры. Отдельно от остальных везли красивую белую женщину. Она говорила на непонятном языке и, видимо, часто ругалась, сопровождая брань выразительными движениями прелестных ручек. Поэтому смысл эпитетов, которыми красавица награждала всех подряд, был неясен разве что мулам. Но никто не понимал языка, на котором она говорила. Даже Аким не мог определить, какому народу принадлежала эта женщина, а уж он немало людей повидал на своем веку. Старому Акиму не нравилась новая рабыня.
– Хозяин, – обратился он к работорговцу, – я не помню, чтобы мы где-либо останавливались, чтобы купить эту рабыню. Она появилась словно ниоткуда. Избавься от нее. Отдай приказ, и твои люди с радостью зароют белую ведьму в песок. Взгляни на ее одежду. Мыслимо ли, чтобы женщина носила мужское платье, если только она не посланница ада? И что она говорит? Ты можешь поручиться, что слова, которыми она щедро одаривает нас, не являются сатанинскими заклинаниями?
Хозяина – хромого толстяка Омара – эти разговоры пугали. Он понятия не имел, откуда в его караване появилась белая невольница. Но за таких всегда платили хорошие деньги. Особенно они ценились правителями Магриба. Те даже специально рассылали придворных по невольничьим рынкам, чтобы пополнить гаремы наложницами из далеких стран. Поэтому, пересилив страх, работорговец предпочел отмолчаться в ответ на жалобные стенания Акима. Толстяк распорядился переодеть рабыню в женское платье, потому что в мужской одежде ее и вправду могли принять за колдунью, и пообещал избавиться от нее в первом же оазисе. Старику же приказал держать язык за зубами, чтобы не смущать умы погонщиков. Он еще не забыл, как в Египте едва не расстался с жизнью и имуществом, когда караван случайно наткнулся на гигантскую голову каменного урода, торчащую из песка. Приняв ее за дьявола, выползающего из-под земли, погонщики чуть не раздавили верблюдами самого Омара, когда тот попытался их остановить. Тогда ему пришлось здорово побегать по пустыне, собирая караван. Одного – самого строптивого – пришлось даже заколоть в назидание остальным смутьянам.
Когда буря угомонилась, Омар подошел к просторной деревянной клетке, в которой держали невольницу. Женщина спала. Даже в простом платье бедуинки она была прекрасна. Ее вьющиеся рыжие волосы были распущены и свободно лежали на плечах и груди. Работорговец, перевидавший немало женщин, залюбовался ею. На его жирных губах заиграла сладострастная улыбка. «Какая жалость, – подумал он, – что такая красота пропадет в гареме какого-нибудь престарелого султана. А впрочем…» Воровато оглянувшись, он просунул руку между прутьями. Сзади послышалось вежливое, но настойчивое покашливание.
– Аким, собака, – прошипел Омар, поспешно вынимая руку из клетки. – Ты следишь за мной?
Старик стоял позади, опершись на палку.
– Извини, хозяин, для твоего же блага, – потупившись, покорно произнес он.
Купец распорядился, чтобы женщину выпускали на прогулку только ночью, и приказал накрыть клетку овечьими шкурами. Подходить к ней имел право только Аким. И лишь ему было дозволено сопровождать ее во время прогулок. Пленница так и не поняла, что явилось причиной этому.
К концу четвертой недели караван прибыл в цветущий оазис Хохрам, что в переводе с языка жителей пустыни означало «Гавань». Всех невольников продали рыночному торговцу – улыбчивому Мусе, давнему приятелю Омара. Как и ожидалось, Омар получил за белую рабыню хорошие деньги. Купец не стал смущать Мусу рассказами о подозрениях своего помощника. Погонщикам он неплохо заплатил за молчание, а за верного Акима можно было не беспокоиться.
***
