– Ну чего ты на меня так смотришь? Глаза сломаешь! Так бы сразу и сказала, дескать, засиделся ты, Вася, дома, пора тебе на работу выходить! Теща с тестем тоже денег просто так давать не станут. Возьми с собой ломик покрепче да поудобнее, выбери дом побогаче и жертву попроще и распотроши домишко вместе с его домочадцами. А уж там наверняка и золотые сережки обнаружатся! А платья почему не носишь, что я тебе мешками приношу? У тебя их целый шифоньер, и все новые! Их что, на помойку надо выбросить?
Надежда вновь надула губы – ни дать ни взять капризная девочка!
– Вась, ну что ты все о другом… Я золотые серьги-подвески хочу!
Одеяло сбилось в самые стопы, и Надежда лежала неприкрытая и красивая в своей бесстыжей наготе. Василий видел ее крепкое белое молодое тело, длинные стройные ноги, гибкие и тонкие руки, красивое остроносое лицо. Как же она все-таки изменилась! Если бы ей кто-то года три назад сказал, что она будет ходить в шелках, так ни за что бы не поверила, а тут вдруг золотые серьги-подвески ей подавай, да еще с камушком!
– Хорошо, будут тебе сережки. Золотые! – пообещал Хрипунов.
Василий уже не однажды подумывал о том, чтобы завязать с опасным ремеслом. Опасно больно! Сколько веревочке ни виться, а конец будет. Втайне надеялся, что каждое удачное ограбление будет последним его делом. «И так уже предостаточно насобирал рыжья на черный день, – размышлял он. – Нужно переждать, уйти на дно, высидеть хотя бы несколько недель. Вон как мусора переполошились! Ведь по всему городу успел наследить».
Иногда, когда он оставался в одиночестве, его терзал почти животный страх: «Вот сейчас громко постучатся в дверь, потребуют хозяина, и тогда… Тогда жизни конец! Опять нары, шестиметровый забор и колючая проволока в три ряда! Лучше о худшем не думать, так и накаркать беду можно».
Но дни летели один за другим, и вместе с ними улетучивался леденящий душу страх.
На рынке в этот теплый субботний день было особенно многолюдно. Казалось, что на базар пришла большая часть города, чтобы впрок запастись зеленью или прикупить свежего мяса.
Всюду многоголосье – слышится русская речь вперемешку с татарской. Со всех сторон раздаются резкие голоса продавцов, наперебой расхваливающих и предлагающих свой товар.
– Кому соленые огурчики?! Подходи! Покупай! Лучше не встретишь! – вопила дородная женщина в синем фартуке, надетом поверх просторной телогрейки.
– Подходи – подешевело, было рубль – стало два! – задорно вещал сухощавый старик лет семидесяти, предлагая картошку.
– Налетай! Кому мясистые соленые помидорчики?! Подходите, товарищи! Покупайте! Не пожалеете! – предлагала немолодая женщина лет пятидесяти.
– Капустка квашеная! Лучшая в городе! Пробуй, дорогой, не проходи мимо, – настаивала улыбчивая торговка лет сорока в толстой душегрейке и большой меховой шапке…
Подле длинных торговых рядов дружно толкались покупатели и зеваки. А у самого входа на базар, попыхивая ядреным самосадом, степенно толпились мужики с пилами и топорами, предлагая себя в качестве недорогой мастеровой силы – кому дрова нарубить, кому ограду подправить, а кому крышу жестью постелить. Здесь же прохаживались «купцы», придирчиво подбирая для хозяйственных нужд рабочих.
Марфа Алексеевна – женщина лет семидесяти – подошла к пестро одетой и разновозрастной толпе мужчин, стоявших со своим инструментом (лопатами, пилами, топорами), в которой юнцы (видно, старшие сыновья из многодетных семей) стояли рядом со стариками, не брезговавшими случайными заработками и не ждавшими уже от жизни чего-то большего. Костяк составляли мужики средних лет, державшиеся вместе, вернувшиеся с фронтов ранеными да побитыми, повидавшими всякого, еще не снявшие с себя гимнастерок и шинелей и не успевшие отыскать себя в послевоенной жизни, но свято верившие, что лучшие времена впереди.
Несколько смутившись, она обратилась ко всем сразу.
– Мне бы бревна на чурки распилить, а потом дров нарубить и в сарай их аккуратненько сложить. Может, кто-то поможет? – произнесла она негромко и с надеждой.
Мужики не без интереса, но с какой-то деловой ленцой повернулись к женщине – примерились. Тетка, видать, не из простых баб, одета шикарно: демисезонное пальто из темно-синего сукна, полуботинки со шнуровкой и на небольшом каблучке, на красивой прическе бархатная шляпка – может, и скупиться не станет. Вязкие, ни к чему не обязывающие разговоры как-то сами собой утихли, и задиристый мужской басок протянул:
– А ты, мать, сама кого выбираешь? – поинтересовался Александр Барабаев.
Женщина растерянно обернулась на голос, увидела двух работников лет пятидесяти пяти в телогрейках и робко предложила:
– А вот вы поможете мне?
– Почему же не поможем? Еще как поможем! А сколько у вас кубов? – примеривался мужик. Не прогадать бы, может, другой купец будет пожирнее.
– Немного… Я в этом не очень разбираюсь. Ну, может быть, куба три. А потом все это поаккуратнее в сарай нужно положить, чтобы удобнее было доставать печь топить.
– Как вас звать-то – величать?
– Марфа Алексеевна меня зовут.
