Крепкая, румяная, хорошо сбитая, боевая и разбитная Ксения выглядела значительно моложе своих сорока пяти лет. Поговаривали, что с Еремой, мясником с колхозного рынка, ее связывали романтические отношения. Во всяком случае, без видимой причины Ксения нередко задерживалась на рынке и возвращалась слегка хмельная и невероятно довольная. Возможно, что слабохарактерный Иван, не чаявший души в жене, знал о ее некоторых женских слабостях, но никогда не требовал от жены объяснений, опасаясь потерять ее.
– Водочка, говоришь, – потер Василий в задумчивости подбородок. На ближайшие пару часов у него были совершенно другие планы, но устоять против такого соблазна он не сумел. – А давай!
– Сейчас я Ваню позову, чтобы тебе не так скучно было, – сказала Ксения и вышла во двор.
Хрипунов отошел к порогу, нагнулся и легко отодвинул одну из половых досок, под которой был оборудован тайник. Здесь, помимо прочих инструментов и приспособлений – клещей, домкрата, соляной кислоты, топора, – лежали три пистолета. Достав вальтер, он сунул его в карман.
Вошел тесть с бутылкой в руках, уже немного пьяненький, и радушно распахнул объятия.
– Дай я тебя обниму, дорогой мой зятек! Ксения для нас сейчас малосольных огурчиков набирает, мясцо нарезает, – тиснул он Василия за плечи. – По-родственному…
– Что это тебя вдруг запарило? – спросил Василий, освобождаясь от объятий.
– Вижу, не по душе я тебе. Да и ты мне, если разобраться по-хорошему, не очень… Даже не знаю, почему тебя моя дочура так любит. Да и Ксения перед тобой стелется, словно перед барином каким-то, – хмыкнул Дворников.
– А ты сам кто будешь? Ты – брус шпановый! У вас едва ли не каждый день застолье, по двадцать человек собирается, и все на мои деньги гуляете, – хмуро сказал Василий. – И ведь на всех хватает, на всех ваших родственников. Никто без куска хлеба не остается. Никто из них даже не спросит, откуда такое добро на голову свалилось.
– Конечно, я тебе благодарен…
– Вот только твою благодарность на сберкнижку не положишь.
Распахнув дверь, в комнату вошла Ксения, держа перед собой поднос, на котором в больших широких тарелках лежал нарезанный хлеб, малосольные огурцы, копченая свинина, в глубокой миске квашеная капуста.
– Что вы такие смурные? – весело поинтересовалась хозяйка. – Настроения, что ли, нет? Так выпейте по сто грамм, и сразу на душе повеселее сделается! Капусточку на рынке взяла, обязательно попробуйте! Так и просится сама в рот, – расставляла хозяйка на столе тарелки. – Там тетя Настя торгует, она всегда мне ее оставляет. Огурчики славные получились. Маленькие, хрустящие, а какие вкусные! – закатив глаза, протянула женщина. – Ладно, побежала я, у меня еще дел по двору полно!
Открыв бутылку водки, Дворников разлил ее по стаканам.
– Вот оно, значит, как получается… Решил куском хлеба меня попрекнуть. Не ожидал я от тебя такого, Василий, – неодобрительно покачал он головой. – Вот только этот кусок хлеба мне порой поперек глотки встает, когда я подумаю, как он тебе достался!
– За метлой следи! Раньше тебе это нравилось, – усмехнулся Хрипунов, ухватившись за стакан. – Жрал и пил и даже не вякал. А теперь вон как разгавкался! А ведь ты тоже с нами бывал. Или, может, тебе память освежить? Моисея Заславского молотком ты ведь по затылку саданул, а потом уже мертвого в подпол сбросил.
– Ночами порой не сплю, как вспомню об этом, – хмуро обронил Иван Дворников, – и все думаю, как же это так могло получитьс… Я ведь четыре года воевал, но вот такого зверства, что ты здесь вытворяешь, за всю войну не видывал. На войне ведь все честно было: или ты фрица, или он тебя! А тут ведь свои же люди… Советские. Чем они перед нами виноваты? Бывает, немца на улице пленного встретишь, так еще и краю хлеба ему всунешь. Вот так русский человек устроен! И никакой злобы к нему не испытываешь. А тут со своими поступаешь хуже, чем с врагами какими-то… В Германии наша часть в Потсдаме стояла… Километрах в двадцати от Берлина. Детишки там чумазые бегали, все есть у нас просили. Так мы им из своей полевой кухни полные миски каши накладывали и радовались, что у них аппетит такой хороший! А то, что я делал, так до конца своей жизни у покойников буду прощения просить… Не буду я с тобой чокаться, дорогой ты мой зятек, и здоровья желать тебе не стану! Разные мы с тобой.
Выдохнув, Иван Дворников выпил водку, а острый кадык на его тощей шее ритмично отсчитывал каждый глоток. После чего он аккуратно поддел вилкой шматок квашеной капусты и с аппетитом заработал челюстями.
– И сам вижу, дорогой ты мой тесть, что разные мы с тобой. Что-то пить мне расхотелось. Не пошла нынче водочка, может, как-нибудь в другой раз. – Аккуратно, так, чтобы не пролить содержимое, Василий поставил стакан с водкой на стол. – Хочу тебе свининки сегодня принести, порадовать. Знаю, как ты к ней неравнодушен. Идти надо… Может, завтра утром и принесу.
Хрипунов поднялся из-за стола и, не взглянув на Дворникова, вышел через распахнутую дверь. Увидев в углу двора Ксению Богаткину, ссыпавшую курам зерно, попросил:
– Теща, отрубями не поделишься?
