— Не верю! Ни единому слову не верю! — взволнованный Теодоро де Кастело Бранко в гневе вскочил на ноги и выпрямился, всем своим видом выражая возмущение. Ни разумом, ни сердцем не мог принять он только что услышанную, непостижимую историю. — Неправда! Все неправда, и глупо верить в эту ложь.
— Выслушай меня, отец… послушай… Клянусь, первое, что я сделал — отчаянно закричал: «Нет, я не верю!..» Я не хотел верить в это.
— И потому единственное, о чем ты продолжаешь думать, что Вероника — распутница и вульгарная авантюристка!
— Это не так, папа, совсем не так, ведь она вполне могла угодить в сети любви…
— Любви?.. К кому?.. К этому глупцу Рикардо?..
— Раньше ты говорил, что он был незаурядным человеком. Ты отзывался о нем, как о благородном, обаятельном мужчине, истинном кабальеро.
— Да, конечно, не отрицаю, только при чем здесь это?.. Какая разница, из-за кого порядочная девушка из рода Кастело Бранко потеряла голову…
— Вероника — женщина из плоти и крови, и неважно, что она — Кастело Бранко. Она может любить как все, и, как все сходить с ума, если какой-нибудь мерзавец станет нашептывать ей на ухо завораживающие слова, от которых женщины обычно тают!..
— Никогда бы не подумал, что Рикардо окажется подлецом…
— Люди часто обманываются, думают одно, а на деле — по-другому… Ты много раз говорил о дружбе Вероники с этим человеком.
— Не стану отрицать, Рикардо был больше, чем друг, он был своим человеком в доме, почти членом семьи.
— Они всегда были вместе, и повсюду ходили вдвоем…
— Этого я тоже не могу отрицать. С ними почти всегда ходила Вирхиния, но она возвращалась вся в слезах и жаловалась каждому встречному и поперечному, что они не обращали на нее внимания.
— Куда уж яснее?.. У них были одни и те же увлечения: рисование, игра на фортепьяно, спорт… они читали одни и те же книги.
— Для обвинений всего этого мало. Где доказательства? Будь любезен, предоставь их… Уму непостижимо, как ты мог, не имея ни одного доказательства, поддаться на обман.
— Какие еще нужны доказательства, если и так все очевидно?..
— Кто их видел?..
— Вирхиния…
— Это — неправда!..
— Она не раз своими глазами видела, как Рикардо влезал в комнату Вероники через окно. Вирхиния плакала и клятвенно уверяла меня, что это правда. Она часто видела их, но молчала из жалости и еще потому, что Вероника вынуждала ее молчать!..
— Чушь! Чудовищная и смехотворная небылица.
— Эта чудовищная и смехотворная небылица порвала мне душу в клочья, к тому же она отлично объясняет последующее поведение Вероники…
— Какое поведение?..
— Вероника мне отказала. Она боится моих признаний в любви и взамен предложила сестринскую любовь, скрываясь за непонятным молчанием.
— Отказала?..
— Да, папа, совесть вынудила Веронику отказать мне.
— Ты не можешь строить домыслы.
— Это не домыслы, папа, это похоже на ужасную правду. Подумай сам: помнишь, ты говорил, что любишь Вернику, как родную дочь, но тебя не ослепляет отцовская любовь. Ты тысячу раз давал мне понять, что…
— Предположим, что Рикардо был влюблен в Веронику. Я тысячу раз видел, как он шептался о чем-то с Вирхинией, и предположим, что она была его жилеткой для слез, задушевной подружкой, которая выслушивала жалобы на муки безнадежно влюбленного…
— Безнадежно?..
— Порой Вероника была очень жестока с Рикардо: посмеивалась, что он недостаточно честолюбив, что он романтик… а он воспринимал ее шутки всерьез.
— Шутки?..
— Конечно… Вероника имеет привычку подшучивать над друзьями, но не использует при этом всякие женские штучки; она достаточно прямолинейна, чтобы говорить открыто, и достаточно смела, чтобы выражать свои мысли, не заботясь о том, что это может кому-то не понравиться…
— Да, Вероника именно такая, но в этом чудовищном случае все сходится на том, что она ломала комедию. Вероника любила Рикардо, и ее шутки были маской, за которой она скрывала душевную правду. Она любила его и хотела заставить измениться, перестать быть ничтожным фантазером-бедняком… и он из любви к ней…
— Ш-ш-ш!.. За дверью кто-то есть. Если это — твоя мать, она ничего не должна знать. Слышишь?.. Ни единого слова!.. Молчи и притворяйся. Ступай, открой дверь…
Джонни послушно пошел к двери.
— Вирхиния?! — удивленно воскликнул он.
— Джонни… Дядя Теодоро… Простите меня, но, проходя по коридору, я услышала ваши голоса. — Вирхиния со страдальчески-печальным, кротким лицом стояла в дверях. — Дядечка, миленький, я не хотела, чтобы ты узнал об этом. Джонни не сдержал слова, но я его не виню. Он так страдает.
Теодоро с трудом сдержался, чтобы не выплеснуть в словах неудержимый гнев, клокочущий в душе. Перед этим кротким смущенным личиком и синими, вечно заплаканными глазами любое, даже самое безобидное возражение кажется неоправданно грубым…
