— Ну вот, мадам, видите, месье Сан Тельмо уже здесь. Я же говогил Вам, что он не задегжится надолго. Пегеговогы с туземцами обычно очень кгатки, — Бело поднялся и, повернувшись к Деметрио, по-светски ловко и непринужденно пояснил. — Ваша жена боялась, что Вы задегжитесь надолго.
— Моя жена никогда не была трусихой, да и отель «Сан Педро» я считаю вполне безопасным заведением.
— Вне всякого сомнения, и я пгишел, чтобы завегить в этом мадам Сан Тельмо, а заодно пгедложить ей чашечку кофе по рецепту Мату-Ггосу. Вы так быстго увели свою жену, что она не успела выпить кофе, сидя за столом.
— Я думал, что мы уже распрощались в зале, пожелав друг другу спокойной ночи, господин Бело.
— Газумеется, но я взял на себя смелость подняться навестить мадам, потому что Вы ушли. Это так неспгаведливо, что молодая и кгасивая дама должна пговодить вгемя в одиночестве, запегтая в четыгех стенах. Не тгевожьтесь, я пгишел также, чтобы пговерить, гасставили ли в номеге цветы, как я велел.
— Вы переходите все границы, господин Бело…
— Сейчас Вам нет еще и тгидцати, месье Сан Тельмо, а когда Вам стукнет пятьдесят, Вы поймете, что такой даме, как Ваша жена, под ноги нужно стелить ковгы из цветов, чтобы она не ступала по твегдой земле.
— Ваши слова достойны поэта. Как жаль, что Вы живете замкнуто, в этом диком уголке в век элекричества и стали! Вы были бы важной птицей при дворе Марии Антуанетты, а затем закончили на эшафоте.
— Ну что Вы. Я не агистокгат, я — пгостой бугжуа, но умею отличить настоящий бгиллиант от подделок. А тепегь, о'гевуаг, добгой Вам ночи… Мадам Сан Тельмо, я у Ваших ног…
— Доброй ночи, и большое Вам спасибо за все.
— Пока меня еще не за что благодагить, и не забудьте, что самое большое мое желание — быть Вам полезным, всем, чем смогу, как сказал пгежде… Я у Ваших ног, мадам, — месье Бело вышел, а Деметрио в ярости повернулся к Веронике:
— Можно узнать, зачем вернулся этот сумасброд?
— Думаю, он и сам объснил тебе это.
— Я не стал обходиться с ним, как он того заслуживает, чтобы не ставить тебя в неудобное положение, поскольку считаю, что он вошел в номер с твоего позволения.
— Дверь была открытой. К тому же, по годам он мне в отцы годится.
— Я никогда не верил в отцовские чувства этого типа, потому и вернулся.
— Значит, вот почему.
— Я встретил официанта, который спускался по лестнице после того, как принес вам кофе, он и рассказал мне всё, хоть я его и не спрашивал.
— И что же?
— Мне кажется абсолютно недопустимым, чтобы ты принимала его, когда меня нет.
— Он у себя дома, а мы у него в гостях.
— Мы — постояльцы в его гостинице, и платим за постой, а потому вовсе не обязаны терпеть этого господина, если его общество нам неприятно.
— Но мне его общество было приятно.
— Он — болван, престарелый тщеславный юнец, чванливый хлыщ с проблесками дешевого философа.
— Ты судишь о нем слишком строго. По-моему он очень хороший человек, душевный и отзывчивый. Если, порою, человек несчастен и бесконечно одинок, ему становится теплее даже от улыбки и доброго слова.
— Ты жалуешься?..
— Нет, зачем? Дай мне сигарету.
— Ты никогда не курила.
— А теперь начну. Надеюсь, курение не покажется тебе чудовищно недопустимым, и ты не откажешь женщинам в праве курить, как отказываешь им в праве спрашивать мужа, где он провел всю ночь, пока жена напрасно ждала его.
— Вероника…
— Не беспокойся, я поняла, что не должна больше расспрашивать тебя об этом, и не стану. Когда ты ушел, я подумала, что ты не вернешься до самого отплытия. Полагаю, сейчас, выпроводив месье Бело, ты снова спокойно уйдешь.
— Ты сильно ошибаещься. Я не собираюсь уходить, и если этот старикашка Бело следит, когда я уйду, чтобы вернуться, его ждет большое разочарование.
— Как же я благодарна месье Бело… Ты меня не бросишь, потому что боишься его.
— Боюсь?
— Предпочитаешь, чтобы я сказала, ревнуешь?
— Ревную?.. К этому болвану, старому пройдохе, как очень точно окрестили его индейцы? Нет, Вероника, не ревную. Сожалею, что лишаю тебя иллюзии, тешащей твое тщеславие, но я не ревновал, не ревную, и никогда не буду ревновать.
— Откровенно говоря, я думала, что ты страдал от ревности, и это единственное, что позволяло мне прощать некоторые твои выходки.
— Мне все равно: не хочешь — не прощай.
— Тебе всё безразлично, ты это имеешь в виду?
— Я пытаюсь доказать тебе, что не все мужчины — печальные марионетки в твоих руках, не все из них куклы, с которыми ты играешь, смущая их чувства, сводя с ума, вырывая сердца, чтобы потом отшвырнуть их.
— Деметрио, подумай, что ты говоришь?
— Или привязать к своей юбке, чтобы они прислуживали тебе, как лакеи, были солдатами, как Хулио Эстрада, или собакой на сене, как этот несчастный дурачок, твой кузен Джонни.
— Деметрио, как только у тебя язык повернулся сказать такое о нас? Что все это значит?
— По-моему, я выразился предельно ясно, и не говори, что ты меня не понимаешь.
