Прокопчук подробно и рассказал. Говорил он как-то монотонно, безо всяких эмоций. Парень понимал, что допрашиваемый повторяет это не первый раз и, скорее всего, даже не второй. Он не сожалел, ни раскаивался в содеянном. Прокопчук просто повторял как факт не самую лучшую, по мнению Митькова, страницу своей жизни. Поэтому старший лейтенант испытал нечто вроде брезгливости или омерзения. И, кажется, допрашиваемый это заметил — он хоть и продолжал смотреть куда-то вниз, но все же нет-нет, да поднимал глаза на офицера.
Совладав с собой, Михаил спросил:
— Что вы можете сказать о заключенном по имени Захаров Павел Владимирович?
Заключенный пожал плечами.
— Его перевели в лагерь в Полянах в конце февраля.
— Откуда?
Прокопчук немного помолчал.
— Кажется, откуда-то с территории рейха.
— Кажется? — прищурился парень.
— Я говорю то, что слышал от других.
— От кого?
— От капо Резника и Топилина.
— И что же они говорили о Захарове?
Снова пауза.
— Что его прислали из другого лагеря.
— Зачем?
Если про свои преступления предатель рассказывал все как есть, то теперь слова из него приходилось тянуть будто клещами. Хочет выгородить Захарова? А смысл? Из опыта общения с криминальной публикой Митьков знал, что и среди типов, подобных Прокопчуку, Захарову и иже с ними, действует принцип «каждый за себя». После не столь долгого общения старший лейтенант уже мысленно набросал психологический портрет сидящего перед ним человека: нелюдимый, не сильно обремененный моральными принципами, готовый на все, чтобы спасти свою шкуру или получить выгоду. От Захарова уже точно ничего не получит — ни выгоды, ни вреда. Или все-таки моральные принципы у него есть? Что-то вроде «я не крыса, стучать не буду». Но в этом офицер сомневался. Впрочем, о других «сослуживцах» Прокопчука он пока не спрашивал — речь шла исключительно о самом бывшем лагерном осведомителе. Ну, теперь и о Захарове.
— Вроде бы для вербовки, — выдавил наконец допрашиваемый.
— Для вербовки? Склонять других заключенных к службе у немцев?
— Да.
— И Захаров этим занимался?
Допрашиваемый снова замолчал.
— Послушайте, Прокопчук, — не выдержал Михаил, — не стоит играть в молчанку. Себе вы хуже точно уже не сделаете. И уж выгораживать своих бывших «приятелей» тоже нет смысла.
Прокопчук, наконец, поднял глаза. Теперь они уже не были пустыми и бессмысленными — в них была тоска и обреченность.
— А в чем смысл? — спросил заключенный. — Все равно у меня так и так билет в один конец.
— Так хоть на тот свет уйдете с чистой совестью, — бросил парень и скрестил руки на груди. — Или слегка очищенной, учитывая, сколько смертей на вашей совести, пусть вы и лично никого не убивали.
— Думаете, бог простит меня. — Губы заключенного скривились, изображая не то усмешку, не то грустную улыбку.
— Ну, об этом не меня, а самого бога спрашивайте. Да и кто вам Захаров? Не друг, не сват и не брат.
— Он мне помог как-то, — признался Прокопчук.
— Помог? В чем?
— Избежать того, чего я не избежал, когда освободили узников лагеря.
— Над вами хотели устроить самосуд? — догадался Митьков.
— Можно и так сказать. В лагерь попали двое уголовников. Не помню, откуда они, но это и не столь важно. Как-то узнали, кто я, ну и решили… Пашка помог мне — убрал их.
— С вашей подачи?
— Нет. Он сам тогда подошел ко мне и рассказал, что эти двое меня порешить хотят. И предложил помочь.
— Помочь. — Старший лейтенант презрительно скривился. — Вот просто так? За спасибо или по доброте душевной?
— Нет, конечно. Попросил за это услугу.
— Какую?
— У меня был доступ к вещам, отобранным у пленников.
— Дайте угадаю: Захарову тоже нужен был доступ к вещам или сами вещи. Правильно?
— Да.
— И вы, разумеется, исполнили его просьбу.
— Долг платежом красен.
— И поэтому, значит, вы пытаетесь прикрыть Захарова? Услуга за услугу, так сказать. Но не стоит прикрывать его грязные делишки. Согласны?
Прокопчук немного помолчал, потом кивнул.
— Тогда я повторю свой вопрос: Захаров агитировал других заключенных идти служить немцам?
— Да, — тихо ответил собеседник.
— Как именно?
— Не знаю. Не видел.
— Но знали, что свою работу он делал, так?
— Да.
Похоже, капитан Юркин не ошибался. Уж неизвестно, по собственному ли почину Захаров остался в лагере или по приказу «хозяев», но и без этого вырисовывается довольно неприглядная картина. Можно сказать, полшага до высшей меры наказания.
— А как Захаров вел себя в лагере? — неожиданно спросил Михаил. Он помнил, что этот же вопрос намеревался задать его наставник другим бывшим узникам из Полян, но решил, что хуже не будет, если и он об этом спросит.
Допрашиваемый повел плечами.
— Вы знаете… — Он немного помолчал. — Пашка особо ни с кем не сближался. Ну, в том смысле, что много о себе не рассказывал. И еще, как бы это объяснить… Вроде бы и со всеми, а вроде бы и особняком держится.
«Ну, да, в его стиле, — отметил про себя парень, вспомнив рассказы бывших сослуживцев Захарова. — Интересно, как же он пленников уговаривал пойти на службу к немцам?» Собственно, этот вопрос он и задал Прокопчуку.
