Что меня удивило в этой речи, так это то, что очень много времени генсек посвятил ограниченному контингенту советских войск в Афганистане. Вообще тема афганской войны в советском обществе как будто бы даже табуирована. Война есть, все ее знают, но она где-то там, где-то за этими южными горами. Там что-то, наверное важное, но кроме редких похорон — причем совершенно обычных, без каких-либо воинских почестей, флагов или еще чего-то — по большому счету ничего не происходит. Такая странная двойственность.
И товарищ Романов показал этой речью, что с этой двойственностью покончено. И что отныне советское правительство берет новый курс на большую гласность. Это слово было мне знакомо. С него вроде как перестройка началась, но смысл вроде как совсем другой. Романов говорил о том, что пора партии говорить с народом о том, что ему действительно важно, говорить о прошлом, о будущем, уметь признавать свои ошибки. Но при этом не рубить с плеча и не отказываться от исторического прошлого. И наоборот, использовать опыт всех 60 лет советской власти как фундамент, на котором в итоге и будет построено светлое советское будущее.
И, как сказал отец, вот эта новогодняя речь, которая формально была поздравительной, очень напоминала какую-то заготовку для программной речи Романова на следующем съезде коммунистической партии.
Мама же добавила, что вроде как говорят о том, что впервые за очень долгий срок все материалы грядущего съезда могут быть в открытом доступе. И что в воздухе пахнет переменами. И перемены эти могут быть такие, что нас ждет коренное изменение лица страны.
Все эти разговоры звучали лично для меня очень тревожно. За то время, что я пробыл в Советском Союзе — за два с половиной года — я понял, что эта страна мне при всех ее недостатках очень нравится. И мне бы не хотелось, чтобы все опять закончилось 1991 годом, а потом и расстрелянным зданием Верховного Совета. Кто-то говорил об объективных законах и тенденциях исторического развития. И о том, что роль личности не так уж и важна. Но неужели и в этот раз все закончится этим? Очень хотелось, чтобы, наоборот, Советский Союз сохранился и избежал так называемых «святых девяностых», во время которых весь бывший советский блок — не только саму страну, но и тех, кто вращался в ее орбите — буквально трясло, и в этой тряске погибли, не побоюсь этого слова, миллионы.
Странные для главного советского праздника мысли заставили меня погрузиться в какую-то рефлексию. И все собравшиеся заметили изменение моего настроения. И, само собой, выводы были сделаны неправильные.
Отчего-то все решили, что я вспомнил мой сорвавшийся переход в «Ювентус», и чуть ли не хором и наперегонки принялись меня утешать. Пришлось накинуть на себя более веселую личину и активно разубеждать как старшее поколение, так и молодых. Говорить, что нет, все в порядке и они ошибаются. Тем более что они действительно ошибались.
Потом традиционная горка, елка. А завершилось все лично для меня тем, что мы с Катей отправились в гостиницу, которую моя девушка сняла заранее. Она ни в какую не соглашалась продолжать вечер, вернее, ночь в квартире моих родителей. Поэтому мы и уехали. Но, в принципе, я не возражал. Мне и самому было немного не по себе.
Сестрица с Протасовым, кстати, сделали то же самое. Так что в нашей старой квартире напротив центральной площади остались только мои родители и родители Кати.
Следующие пару дней во Мценске я провел, общаясь со своими школьными друзьями. Само собой, речь шла о тех, кто не проходил службу в рядах непобедимой и легендарной. Ну а потом мы с Олегом сели на поезд «Симферополь — Москва» и отправились в столицу где собиралась сборная Советского Союза, которая должна была полететь на Канарские острова для того, чтобы принять участие в третьем международном турнире в Маспаломасе.
Мы, сборная Советского Союза, действующий чемпион Европы, считаемся — да и на самом деле являемся — одной из сильнейших команд мира и входим в число главных претендентов на победу на грядущем чемпионате мира в Мексике.
Поэтому организаторы канарского турнира приложили достаточно много усилий для того, чтобы заманить нас к себе, и сделали они это самым простым, но при этом самым эффективным и очень приятным для нас, советских футболистов, способом — а именно большими призовыми, которые составили по 1000 долларов для каждого футболиста в заявке вне зависимости от исхода матча. Плюс 500 сверху за выход на поле, еще 500 за победу и еще 500 за каждый забитый мяч.
