Четыре недели тянулись невыносимо медленно. Я старалась занимать время чем только можно было, чтобы не замечать бесконечно долго ползущих дней: я читала, рисовала, выполняла задания психолога, записалась на онлайн-лекции итальянского художника и пересматривала их по два раза, гуляла с мамой, ездила с ней на выставку в соседний город, снова читала и гуляла, но все это не слишком помогало. Я даже однажды встретилась с Ритой, чтобы отвлечь себя от переживаний по поводу Игната, и переключиться на другие переживания, более привычные, и давно понятные.
Я думала, что Рита сможет отвлечь меня от мучащих меня мыслей, но все вышло совсем наоборот. Мы были лучшими подругами когда-то, могли говорить друг с другом часами, о любых вещах, темы для разговоров не иссякали никогда, но в этот раз между нами словно пролегла бесконечная пропасть из неловкости и отчуждения. Разговор не вязался. Рита боялась задавать вопросы мне, я не знала, что спросить у нее. Я разучилась общаться с людьми, и я не знала, чем теперь жила бывшая подруга. Чтобы хоть как-то сгладить дискомфорт, я спросила ее о Сергее. Я никогда не понимала, что их связывает, у них не было ничего общего, но они уже так долго вместе. Я спросила первое, что пришло в голову, и, как оказалось, попала на благодатную почву: Ритка, до этого неуклюже ковыряющая свой десерт, и то и дело заунывно вздыхающая, в мгновение ока расцвела. Принялась захлебываясь рассказывать об их совместных путешествиях, о планах на жизнь, о готовящейся свадьбе.
Я слушала Риту, видела ее горящий взгляд, видела, с какой любовью она рассказывает о своем женихе, и… мне было больно. Я пыталась изобразить улыбку, слушая подругу, но вид наверное у меня при этом был такой, будто у меня болят зубы, и я в конце концов просто отвернулась, уставившись в окно, а Ритка продолжала о чем-то восторженно тарахтеть, наверное даже не переживая о том, слушает ли ее собеседник.
Не знала, что слушать о чужом счастье так тяжело. Наверное, я просто завидовала. Мне подобные чувства были недоступны. Я не могла любить, я не могла заводить отношения, я не могла планировать свою жизнь. Да что там, я даже просто поцеловаться с парнем не могла, не говоря уже об остальном.
Память, как воспаленная рана, больно заныла, подсовывая мне образ Игната и кадры того вечера, того несостоявшегося поцелуя. Поцелуя, который мог бы все изменить. Который мог бы помочь мне начать все заново, переступить черту.
Глеб Николаевич говорит, что еще слишком рано. Что я должна дать себе еще немного времени. Я должна подождать. Но сколько? Разве у меня было столько? Мне казалось, что еще немного, и я потеряю Игната. И если я потеряю его, то меня уже ничего не спасет. Он был моим маяком, моим якорем, он был единственным человеком, благодаря которому мне хотелось двигаться вперед. Он делал меня сильнее, рядом с ним я оживала, ему мне хотелось улыбаться, к нему хотелось идти, с ним хотелось говорить, к нему прикасаться…
Но я не могла. Я не находила в себе сил и храбрости, я не знала, как с ним объясниться, какие найти слова. Он бы все понял, да, он бы дал мне время, чтобы привыкнуть, он бы не давил и ни на чем не настаивал. Я уверена, с ним было бы легко.
Если бы только я смогла ему объяснить… Но этого я не могла. Я не знала, что сказать, чтобы не оттолкнуть, не вызвать отторжения, неодобрения, жалости, и прочих ненужных чувств. Я прокручивала в своей голове сотни возможных вариантов, но ни один из них в моих воображаемых беседах не заканчивался ничем хорошим. В каждом из них в конечном счете я теряла Игната. Я теряла его, и все цвета снова меркли. И моя жизнь снова превращалась в бессмысленное существование.
Я не хотела снова возвращаться в свое унылое серое ничто. Слишком долгий и тяжелый путь был проделан для исцеления. Слишком много усилий приложено. Я не могла отступить.
Дождавшись окончания установленного Игнатом срока, не имея никакого плана и заготовленных слов, я все же набралась смелости и позвонила ему. С твердостью, которой на самом деле не ощущала, сказала, что месячный срок истек, и я намерена вернуться на тренировки. Игнат, с не меньшей твердостью, ответил, что это невозможно: он уехал, и вернется лишь через неделю.
Голос его был бесцветный, безразличный. Казалось, его нисколько не тронул мой звонок, и его абсолютно не беспокоило то, что он нарушает наши договоренности. Его отнюдь не интересовало, что я с этой долбанной болезнью потеряла уже черт знает сколько времени, и по его вине теперь потеряю еще больше. Его не волновало, что опасность с каждым днем подбиралась ко мне все ближе и ближе. Его это не касалось. Ему до этого не было дела. Он был занят. И ему было плевать на мои проблемы. Я даже не успела что-либо добавить, он просто сбросил вызов. Он не стал слушать. Да и зачем?
Ему было плевать на меня.
