Скоро зацветёт ковыль и степь точно окутается белёсым туманом, но и среди него будут сиять звёздочки жёлтых, сиреневых, синих и белых бутонов. Цветение в степи недолгое, стремительное, но что удивительно – тот непередаваемый аромат, который окутывает окрестные луга весной, сохраняется всё лето, словно воздух настолько им насыщен, что даже ветра не могут унести его.
Точно шальной, брёл я по траве, руками оглаживая макушки растений, здороваясь или прощаясь, сам не пойму. Вдали мелькнула шкурка корсака или лисицы, она охотится на зайцев, что по весне устраивают свои лёжки в траве.
– Ты отсюда родом? – скорее утверждал, чем спрашивал Шен.
– Да, в Свердловске красиво: леса, реки, озёра. Но нигде в мире нет того степного приволья. Кажется, раскину руки и сам взмою в небеса, как птица к облакам.
Китаец грустно усмехнулся:
– Родной воздух, Егор, он же в нашей крови, в каждой клеточке с самого рождения. И для каждого свой. Я бы должен любить природу Поднебесной, а вот душа прикипела к тёмным дубравам и маленьким озёрцам, что скрываются в чащах, маня к себе небесной синевой чистейшей воды. И весной меня зовут леса, где пахнет прошлогодними прелыми листьями, сыростью, оттаявшей землёй. Я равнодушен к бамбуковым рощам, – рассмеялся Шен, – мне милее наши сугробы с человеческий рост и Рождество. А как мы гуляли с соседскими девчонками на колядках! Целыми мешками притаскивали сдобу и сладости! Вот такой я неудавшийся китаец.
– Так это и про меня. Я люблю лес, рядом с нашим домом стоял кедрач. А там знаешь как? Каждое дерево поодаль от другого, это не ваши буреломы и чащи. Кедр – дерево особое, почти что сказочное. Прямое, как стрела. Раскинет свои ветви в стороны, а в них каких только птиц нет, особенно в ту пору, когда орехи созревают. А между стволами папоротники, иные выше человеческого роста. Над кедрачом даже небо другое, будто ближе к земле. Не лазурное, а синее-синее. И воздух пропитан ароматом смолы, любые болячки лечит. Проведёшь там пару часов, выходишь, а в тебе силы плещут через край, кажется, деревья с корнем можешь сворачивать. Вот он какой наш лес. И всё же степь мне милее. И разнотравье, и речки бурные, балки, поросшие клевером.
Шен достал немного еды. Усевшись прямо в траве, мы наслаждались картиной, что расстилалась перед нами до самого горизонта. Жевали медленно, молча, думая каждый о своём.
Внезапно, точно мираж, впереди мелькнуло стадо сайгаков. Тонконогие, лёгкие как ветер, они не бежали, летели над землёй. Я вспомнил их забавные мордочки с загнутыми носами, похожими на маленькие хоботки. Когда-то приходилось охотиться на них. Мясо жестковатое, сухое. Его надо с бараньим жиром готовить, иначе невкусно. Так и делают: шпигуют сайгачью ногу курдючным салом и чесноком, а потом зажаривают на огне. Запах такой! Хоть бери и режь кусками. Им одним насытиться можно.
Я взглянул на подсохшую лепёшку в своей руке, закинул последний кусок в рот и поднялся.
– Поехали? – спросил Шен.
– Да. Прошлое осталось где-то позади, а впереди Китай и борьба, а главное – возвращение к семье.
– Хандре в нашей команде не место! – хлопнул меня по плечу китаец. – Ты забыл упомянуть не менее важный момент – впереди большие деньги. А как ни крути они решают многое в наши дни. Заживёшь, как барин. Хозяйство купишь, жене платье, цацки. Деткам, опять же, всё, что надо.
– За тем и еду, – подмигнул Шену, забираясь в Фиат.
Всё, что было после, не сильно отложилось в памяти. Я почти всю дорогу дремал, насколько это было возможно в трясущейся и прыгающей на ухабах машине, или беседовал с Шеном ни о чём. Говорить о предстоящих боях он отказался, сославшись, на то, что, дескать, увижу всё сам. Меня бы, может, и насторожила такая неохота поведать о предстоящих соревнованиях, однако поддержка Луки, которой я заручился нежданно, негаданно, служила своеобразным гарантом от мошенничества. Пусть Лукьян и был бандитом, но в своих кругах его ценили за принципиальность и соблюдение договорённостей.
По мере приближения к Поднебесной становилось всё теплее. Иной раз ехали в штанах и майках, повязав рубахи на голову как тюрбан.
Так и в этот раз, Фиат мчал среди иссохших степей, оставляя за собой пыльный шлейф. Внезапно Шен остановил машину:
– Одевайся, скоро будем на месте. В таком виде нас не пропустят.
Мы, как могли, привели одежду в порядок, облачились в рубашки и покатили дальше.
Примерно через минут сорок вдали показалась ещё одна китайская стена – таможня. Высокие деревянные столбы, на которых рядами виднелась колючая проволока, будки и вышки охраны.
Очереди на таможенном пункте не наблюдалось. Оно и понятно, это вам не девяностые, когда границу с Китаем начали осаждать «челночники». Мы подъехали ближе и в сопровождении хмурых солдат нас провели к местному чиновнику.
– 給我你的文件(gěi wǒ nǐ de wénjiàn)? – Ваши документы? – спросил на китайском таможенник, смерив меня неприветливым взглядом, Шена здесь, судя по всему, знали, только и по отношению к нему особого пиетета не наблюдалось.
Шен тихо мне на ухо перевёл сказанное.