Я вспомнил измождённый вид Васи. Долго ли протянет он здесь? Сумеет ли дожить до освобождения? А Пашка?
Широкая тропа вьётся над ручьём, странно, но я ощущаю его силу, будто он зовёт меня. Я долго не был у воды, может, поэтому и обострилась чуйка?
Узкое ущелье тянулось и тянулось вдаль, серые каменистые склоны, за которые цеплялась мёртвая трава. Даже снег не задерживался на них, его сносило вниз шквалистым ветром. Идти против него было трудно, я нахлобучил пониже шапку, закутался в воротник тулупа: всё одно – пробирает до самых жил. Я мёрзну здесь постоянно, и это состояние, похожее на простудный озноб, уже делается привычным.
Конвоиры подгоняют нас, торопятся дойти до места. Постепенно ущелье становится шире, и мы выходим к площадке, где стоят длинные деревянные короба. К шахтам, что виднеются внизу, проложены хлипкие шаткие мостки. Каждому выдают лопату и телегу, став друг за другом, мы отправляемся вниз, к туннелям.
В них сыро и мрачно, стены укреплены деревянными столбами. Света нет, и когда входишь с улицы ничего не видно. Почти на ощупь добираемся до нужного места, сгребаем породу в тележки.
– Сыпь поболе, – советует нам с Мишей Григорий, – а то нормы не выйдет.
Интересно, как её считают, если мы все скидываем породу в одну лохань, где её потом промывают. Наша норма – восемь грамм за смену. Это много или мало? Сколько драгоценного металла в ней (породе) содержится?
Я нагружаю телегу под завязку, пока с неё не начинает сыпаться, и пытаюсь катить наверх. Под тяжестью грунта колесо клинит, приходится прилагать все усилия, чтобы толкать её вперёд. По земле ещё ничего, а вот на мостках беда. Тележка то и дело норовит соскользнуть с них, опрокинется, потянет за собой, а высота в иных местах приличная, метров под семь. Когда мне всё-таки удаётся добраться до промывочной, кажется, что второго раза я просто не осилю. Ссыпаю содержимое в корыто, из ручья туда таскают воду, другие разгребают руду, разбивают на мелкие фракции, промывают, отсеивая ненужное.
И снова спуск, и снова тёмное подземелье. Мы уже не разговариваем друг с другом, не хватает сил. Странно, но теперь подъём будто легче, наверное, пообвыкся. И так раз за разом. Через пару часов организм сдаётся. Руки не в силах поднять полную лопату, она то и дело выскользает, за что я получаю пару раз прикладом от конвойного. Мышцы трясутся от перенапряжения, стискивая зубы, снова толкаю тележку перед собой. И вот, когда кажется, что и сердце не выдержит нагрузки, наступает облегчение. Мозг будто засыпает, и тело само двигается на автомате. Движения механические, как у куклы, но и боль отступает. Перестаёшь замечать время и вообще всё, что творится вокруг. Передо мной с мостков срывается арестант, вскрикивает, машет руками, но у меня реакции нет, я даже не притормаживаю, толкая тележку вверх. Как и все остальные. На эмоции сил нет.
Солнце уже опустилось к горизонту, ущелье затопила тьма. Наверху горят фонари, едва освещая спуск. В руднике зажигают специальные лампы, прозванные шахтёрами давным-давно «Благодетельницами», за то, что не позволяли взрываться скапливающемуся на рудниках метану. Дело в их устройстве – сам фитиль и бензиновая горелка заключены в стеклянный цилиндр, который защищён металлической сеткой и колпаком.
Пока конвоиры отвлеклись, мы побросали тележки, переводя дух.
– Долго ещё? – сипит Миша. Лицо его побледнело, со лба сочился пот, роскошные усы обвисли.
Рядом усмехнулся Гриша:
– А это как начальник скажет. Может и полночи продержать. Идут! – толкнул он нас, завидя часовых.
Мы снова похватали лопаты, принявшись грузить породу.
– Шибче, шибче, окаянные! – подгоняет нас бригадир, такой же зек, Дьяков. Неприятный тип, глазки маленькие, злые и бегают постоянно, точно он врёт каждую секунду. За какие заслуги выбился в бригадиры? Хотя… Догадаться нетрудно. Людям жестоким, почему-то особенно требуются прихвостни и подпевалы, кто будет оправдывать их самые мерзотные поступки.
Я украдкой наблюдаю за остальными и невольно поражаюсь силе человеческого духа. Как эти едва живые люди могут работать по четырнадцать часов? Природа не обделила меня силой, но чувствую себя хлипким мальчишкой, после дня на шахте.
Где-то наверху слышен металлический звон.
– Стой! – кричит бригадир, – всё на сегодня.
Мы ссыпаем руду из телег, заволакиваем их наверх, сдаём после осмотра. За поломанную тележку зека ждёт расправа, хорошо, если карцер, а могут и расстрелять.
И снова бредём обратно, по тёмному ущелью, куда даже луна не отваживается заглядывать. Тишина, слышно лишь дыхание людей. Дорога кажется бесконечной, и каждый шаг – победой. Ворота! Как же я был рад их видеть. Это значит еда и короткий сон.
Во дворе мы заметили троих военных, что держались надменно, а Чигуров явно лебезил перед ними.
– Это кто? – толкнул я в бок Григория.
Тот, проследив за моим взглядом, нахмурился.