– Не сбежал. Вот, назад возвращаюсь. Позёмка поднимается, тебе тяжело будет вернуться. Или сама беглая?
Женщина горько усмехнулась и покачала головой, всё так же прижимая странный свёрток к груди.
– Меня Егором зовут, – почему-то было ощущение, что нельзя её оставлять одну, – идём со мной.
– Надежда я.
Имя не вязалось с обстановкой. Надежда. В месте, где надежды не было совсем.
– Иди, Егор, – начала она и запнулась, – а хотя, погоди. Обожди меня там, чуть подальше. Назад и правда тяжело будет.
Я отошёл, не теряя женщину из вида. Она опустилась на колени, вырыла руками ямку в снегу, положила свёрток и почти лбом уткнулась в него:
– Господи, за что, – послышался то ли стон, то ли рыдание. Женщина взяла себя в руки, загребла снегом ямку, поднялась и пошла ко мне. Я отступил чуть дальше, чтобы не смущать её.
Вцепившись в рукав тулупа, Надежда шагала по глубокому снегу.
– Что ты здесь делала?
Она остановилась, подняв на меня покрасневшие от непролитых слёз глаза:
– А ты и правду не понял ничего?
Я молча мотнул головой.
– Ребёнка своего хоронила, – Надежда заговорила вдруг взволнованно и быстро, словно слова сами рвались наружу, пытаясь вымыть спрятанную в сердце боль, – сегодня родился. Мальчик. Крикливый, сильный.
– Прими мои соболезнования… Почему же его не стало?
– Придавили…
– То есть… Как?! – тогда я и правда не понимал, что происходит.
Надя села прямо в снег, поджав колени и обняв их руками:
– Ты, верно, совсем недавно здесь?
Я кивнул.
– Знаешь сколько мужиков в охране, Егор? – Вопрос был риторическим, она не ждала ответа, – и каждый до женского тела охоч. Повезло тем, кто пострашнее или с увечьями какими. Таких почти не трогают. Остальных же… Охранники, повара и даже «блатные», у кого есть возможность купить… От этого дети и родятся, – она смотрела перед собой остекленевшим взглядом. Теперь мне удалось разглядеть её. Тонкие аристократичные черты, большие голубые глаза, из-под платка выбилась светлая прядь. Надежда была красива. На свою беду…
– Нас отправляют сюда, – продолжила она, – избавиться от них. Обычно жалеют, давят детишек. А иногда и с живым уходят…
В горле застряли вопросы, но Надя и не думала умолкать, сам ответив на них.
– Чигуров его отец. Я здесь не так давно… поначалу он только меня к себе вызывал. Потом, как забрюхатела… Отдал… Им…
Женщина уткнулась в колени:
– Сегодня пришёл… Когда сын родился. Забрал его, а потом… Вернул уже… И велел… Велел сюда идти.
– Но весной? – вопрос повис в воздухе.
– «Подснежники» соберут. Им не впервой.
– И всех?
– Нет, – покачала головой Надежда, – иных детей на большую землю отправляют в детдома. Пояснительную пишут, дескать, прибыла брюхатая. Только так везёт единицам. Или кого из слишком «правильных» охранников убрать надо. Донос и ребёнок, как доказательство, а мать всё что угодно подпишет, лишь бы дитя живым осталось.
Я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове. В мыслях не укладывалась подобная жестокость.
– Идём, Егор, – протянула мне руку Надежда, – пора. Скоро заметёт. Ты мою исповедь невольную…
– Я никому не скажу, – ответил тихо, помогая ей подняться.
Надя шла тяжело, ещё по-утиному переставляя ноги. Так бывает первые дни после родов. Она опиралась всё сильнее на руку, скоро почти повиснув всем телом.
Мы шли молча, думая каждый о своём. На полпути к вершинам сопок, где стояли наши лагеря, тропа разошлась в стороны.
– Спасибо тебе, Егор, – едва приподнялись уголки Надиных губ, – и за то, что выслушал тоже.
Я махнул рукой, говорить хоть что-то казалось мне глупым. Желать удачи? В чём? Звучит, точно насмешка. Сказать, чтобы берегла себя? Тоже не то. Так и ушёл, молча. Добрался до ворот, охрана приоткрыла створку, пропуская меня. Вопросов не задавали, и на том спасибо. Добрёл до барака и бухнулся спать. Во сне мне виделись дети, мои дети. Стёпка, Танюшка, Самир, Равиль. И Чигуров, жадно тянувший к ним свои руки, что больше походили на когти хищного зверя.
Дарья
После того как Егора забрали в тот осенний, пасмурный день, всё пошло наперекосяк. Зерно и овощи отобрали, корову и лошадь свели со двора, кур и тех не оставили. Даша сидела посреди пустой избы, где остались жалкие обломки мебели. Повезло, что никто из соседей на дом не позарился, а то могли и отсюда погнать. Вон как у Евдокии. Они так и жили у кузнеца, а в их избе вольготно устроился пьянчуга Иван, пропивая последнюю мебель, что осталась от хозяев. А жена его стеснялась смотреть людям в глаза, да и соседи общаться с ними перестали. Не бывало ещё в Кривцово, чтобы чужое имущество вот так по подлому заграбастать. Хорошо хоть хату им не спалили, по «доброте душевной». Панас постарался, запугал, что приедут из ГПУ, всё село в ссылку отправят. И верили люди. Слишком сильно ударила по всем новость о том, что забрали Егора. Каждый теперь знал, что и за ним в любой момент могут прийти.
В избу вошёл постаревший на несколько лет свёкор.