Мороз крепчал, и сегодня термометр показал заветные -55. В эти дни нам сокращали часы в шахте, хотя говорили зеки, что и вовсе не должны на работу гнать.
Мы вернулись в бараки после обеда, продрогшие, как всегда голодные, но к этому состоянию уже все привыкли. Для ужина ещё рано. Петька с Васей, так и ходившие на заготовки дров, натащили побольше сучьев и веток.
Скоро печь гудела, в ней потрескивали мелкие дровишки, жадно поглощаемые огнём. Бока очага раскраснелись, пользуясь моментом, зеки по очереди просушивали свои вещи. Штаны и тулупы наши постоянно были сырыми, а за то короткое время, что отводилось на сон, просушить их было невозможно. А иной раз столь холодно становилось в бараке, что и вовсе спали одетыми.
Сегодня же у нас настоящий праздник. Даже тусклая лампочка под потолком, изгаженная мухами, казалось, горела немного ярче. Народ оживился, полились неспешные разговоры.
Пашка завесил наш закуток одеялами, закрепив их на верхнем ярусе нар, пытаясь сохранить тепло от вездесущих сквозняков. Получилась маленькая комната, где мы и разместились в ожидании ужина. Григорий достал из-под кровати припрятанную жестяную банку от консервов. Её наполнили водой и поставили на печку, следя, чтобы не заметили надзиратели, не то отберут тут же или проткнут.
Гриша с заговорщицким видом достал откуда-то из своего тайничка пригоршню сушёных листьев брусники. Вася принёс закипевшую воду, и Григорий начал колдовать над ней, готовя травяной взвар. По нашему закутку разнёсся нежный аромат. Запах от брусничных листьев едва слышный, чуть сладковатый, домашний, напоминает чем-то ягодный морс. Проходившие мимо, тянули носами в нашу сторону, завистливо поглядывая на курящийся над банкой парок.
– Берёг к празднику, – подмигнул нам Григорий, указывая на листочки, плавающие в кипятке, – вот и пригодились.
– Дядь Гриш, какой же праздник сегодня? – удивился Паша.
– Пахом, – сосед называл мальчишку только полным именем, – тут дело такое, когда отдохнуть выпадет время и настроение хорошее, тогда у нас и праздник, – усмехнулся он в густую бороду и вытащил из кармана маленький кусочек сахара слежалого и больше похожего на камешек, – на-ка, угостись.
– Спасибо, – глаза Пашки загорелись, он схватил кусочек обеими руками, осторожно облизнул и зажмурился от удовольствия.
Глядя на него, вспомнились мне дети двадцать первого века, взращённые на гамбургерах и коле, которым ничего не стоило бросить кусок булки или пиццы на землю, под ноги. Или выкинуть пачку не понравившихся сухариков в помойку. Здесь же, до того, как я согласился на участие в боях, Пашка в день мог съесть только двести грамм чёрного, иногда плохо пропечённого хлеба. И смотрел на него, как на самый вкусный из тортов. Жевал по крошке, растягивая эту скудную радость. Невольно я постоянно сравнивал жизнь прошлую и нынешнюю. И если дома с Дашей и детьми я был счастлив, как никогда до этого, то сейчас и горе, и лишения мои были безмерны.
Григорий взял жестяную банку за отогнутую крышку, подул и аккуратно попробовал. Шумно выдохнул, сделал ещё глоток и передал дальше. Так, мы и пили «чай», ведя неспешную беседу.
– А, и всё-таки ловко ты с шахтой управился, – отхлебнув взвара, вспомнил Михаил. За это время он сильно потерял в весе, и теперь щёки его висели точно у бульдога, а на теле кожа болталась складками.
– Род наш испокон веков занимался обустройством колодцев, потом и следили за ними, чистили, плывуны убирали, чтобы вода у людей была. Потому и смог я помочь.
Миша кивнул:
– Дело нужное, вот, помнится, у нас старик-лозоходец жил, лет сто ему было. Так за ним приезжали из далёких деревень, таких, о которых мы и не слыхали вовсе. А всё потому, что колодцы, им ставленные, людям по сотне лет служили.
– Есть такое, – кивнул Григорий. – Я сам сибиряк. Как у нас только их не называли и лозоходцами, и водознатцами, да и просто ведунами. Даже легенда есть о сокровищах, что одним из них на дне реки припрятаны.
– О сокровищах! – свесился сверху Пашка, – расскажи, дядь Гриш, – глаза мальчонки загорелись.
– Так уж и быть, – улыбнулся сосед, – издревле таких людей привечали. Как жить без воды? Кто-то и вовсе говорил, что это потомки чуди белоглазой, от них, стало быть, ведовство и передалось. Так вот. Жил в одном городишке, бают, ещё Ермаком самим поставленным, купец. Род их и был лозоходцами, колодцы, что ещё его отцом ставлены, служили исправно. Торги вёл купец тишком, больших денег не заработал, но и на прибыток не жаловался. Но наступила в его жизни чёрная полоса, будто сглазил кто. Пару раз его караван лихие люди в лесах встретили, охране бока намяли, товар весь умыкнули. И разорился бы наш купец, коли не деревушка, что ему принадлежала. С неё и кормились, с единственным сыном.
А по той поре у другого купца, богатого, гордого, дочка была на выданье. Красавица, каких поискать. Как мне не ведомо, встретились девица и сын нашего купца и, как водится, полюбили друг друга. Бухнулись в ноги к отцу красавицы. Тот и поставил условие юноше, принесёшь сундук золота за дочку, будет твоя.