Я поднялся с табурета, невзирая на дуло, упёршееся мне в грудь, в упор глядя в немигающие, странные буркалы мужика.
– Думаешь, раскусил нас?! На чистую воду вывел?! Думаешь, перед тобой убийцы?! Да, мы сбежали из лагеря! Где он! – ткнул я пальцем в Пашку, – чуть не умер от голода! Где я каждый день шёл на шахту, не зная, увижу ли вечер. Дрался на потеху публике! На потеху начальнику-садисту, который собственное дитя придушил и велел закопать тело в сугробе. Мы мочились по приказу и спали по приказу! И месяцами ели помои, которых и тех для нас жалели. Ты вон – туша! Сколько в тебе? Килограмм сто, не меньше? И на пацана посмотри! Думаешь, ему десять? Все так считают! А ему скоро четырнадцать! И всё из-за таких доносчиков, как ты! Стреляй! Чего ждёшь! Лучше уж помереть, чем снова вернуться туда, где такие, как ты – мрази и убийцы, сделали из нас врагов и отщепенцев!
Мужик словно стал ниже ростом и отступил в сторону, убрав ружьё. Мы стояли молча друг напротив друга. Он, словно увидев меня впервые, внимательно рассматривал моё лицо, а я не отводил взгляда, стыдиться мне было нечего.
Пашка, точно взъерошенный птенец, стрелял глазами, не зная, что теперь делать.
– Садись уж, – спокойно сказал мужик, – меня Гаврилой зовут. Я местный лесничий. И не рыпайся на ружьё, ты не знаешь, кого в последние годы тут только не шастает. За всеми глаз нужен, и не каждому рассказу можно верить. Как твоему, например.
– Жизнь заставит, не так извернёшься, – зло ответил ему.
– Куда путь держишь? Только на этот раз честно.
– К семье иду, – выдохнул я, чувствуя, как остывает вскипевшая было злость, – в беде они.
Лесник подкинул дров в печку, покусывая усы и о чём-то задумавшись:
– Вот что. Расскажи, как вправду дело было. Из моих лесов ещё ни один слух не вышел. Что сказано здесь, туточки и останется. Я не враг людям.
Настал и мой черёд задуматься. Можно было просто развернуться и уйти, чуйка мне подсказывала: не станет Гаврила стрелять. Но куда идти. Заплутали мы основательно и без помощи можем сгинуть в этом лесу. Обидно выжить в лапах медведя и пропасть на полдороге к дому.
– Хорошо. Слушай, – начал я, – но всего не скажу, сам понимаешь, не одна жизнь со мной связана.
– Добро, – кивнул Гаврила, ставя перед Пашкой тарелку с варёной картохой и тонко нарезанное сало, – ты лопай пока, малец.
Больше не таясь, поведал я всё как было, начиная с доноса Тукая:
– А документы, действительно умершего человека, только не моих это рук дело, – закончил свой рассказ.
– Вон оно как, – почёсывая густую бороду, в которой застряла хвоя, пробасил Гаврила, – малец, ты поел? – обернулся он к Пахому.
Тот молча кивнул, дожёвывая последнюю картошку.
– Ну, беги в комнату, там на лавке устроишься. Мы же ещё потолкуем.
Пашка без слов нырнул в тёмный проём, немного повошкался там и притих.
В это время лесник накрыл на стол. Достал ещё чугунок с картошкой, сала. Я вытащил хлеб и консервы.
– Поясни толком, куда тебе надо, – после того, как мы поужинали, – спросил лесник. Я родился и вырос здесь, не знаю Степного края.
Достав карту, разложил её на столе, сдвинув грязную посуду, и показал примерный путь до дома.
Гаврила, наклонившись вплотную, долго елозил заскорузлым пальцем по карте, что-то бормоча себе под нос. Наконец, оторвался и выпрямился во весь свой немалый рост.
– Знаю, как тебе помочь. На дорогу вам выходить не стоит, я проведу вас вниз по речке, там выйдете к полустанку. Сам с вами не пойду, весна, в лесу мой догляд нужен. Но дам вам с собой записку, тамошнему смотрителю передашь, он вас на поезд и посадит. Должок за ним, упираться не станет.
– Спасибо, – кивнул ему коротко, – но почему ты так разъярился, встретив нас? Обидели тебя беглые когда?
– Разный люд по лесам шастает, – нахмурился Гаврила, – всякого дерьма хватает. И зэки, бывало, тут бедокурили, и эти, мать их, ГПУ-шники. И не знаешь, порой, кто страшнее. Деревни в страхе живут, кого ожидать следующего? Только у людей и защита, что лес этот.
– Как это? – не понял я.
– Ну-у, – развёл руками Гаврила с самым лукавым выражением лица, – вишь, зверьё тут. Всякое… Волки лютуют, медведи озоруют. Продотряды как-то обобрали народец местный, а люди с голодухи и подъели всю живность по лесу. Разве ж я один за всеми услежу? А волкам есть нечего совсем стало, они и напали на следующий продотряд. Даже костей не осталось. Ну и вашего брата, зека, полегло тоже. Кто пытается меня из дома собственного выжить, думают, не найдут их здесь, кто зверей начинает бить почём зря. И выходит, что лес – защита всех наших деревень и кормилец.
– Занятно тут у вас, – улыбнулся я ему..
Гаврила занялся обустройством постелей на ночь, мне уступил место на печи, сам же улёгся на лавке возле стола. Изба протопилась быстро, и мы сняли лишнюю одежду. Лесник согрел во дворе самовар и занёс его, пыхтящий кипятком, в дом, заварил душистый чай с травами. От ароматного духа закружилась голова, вспомнилась степь весной. Словно наяву привиделись мне родные просторы.