Доктор не знал, с кем именно он имел дело, но подозревал, что в равной степени это могли быть как американцы, уставшие от бесконечной истерии, так и южные корейцы, справедливо опасающиеся за свою безопасность. Оноду мало интересовала международная политика, поэтому, наслаждаясь видом облаков из иллюминатора своего «фалкона», он не размышлял, стал ли мир лучше со смертью генерала Кима, а просто поздравил себя с удачной сделкой и стал прикидывать, открывать ли на полученные деньги филиал «Нацу» на Западном побережье США.
В то самое время, когда Онода сошёл с трапа самолёта и поехал играть в гольф с ожидавшим его канадским партнёром в Касумигасэки, у племянника убитого генерала Кима зазвонил телефон.
Он извинился и отошёл к окну — на уровне девяносто шестого этажа Рюгёна всё заволок серый туман, и Ким Кён Тхэк, отвечая на звонок, смотрел в густую пелену. Подтянутый немец в квадратных очках и тёмном свитере, проводивший экскурсию, продолжил рассказывать Нам Туену о ресторане «Девять черт», который вскоре откроется в этом зале. Безусловно, отмечал он, цены здесь будут на уровне японских.
— Даже если отменить пошлины? — спросил Нам Туен, поправляя надетый по случаю торжества красный галстук и косясь на Ким Кёна.
Немец покачал головой.
— Можем скинуть процентов десять-пятнадцать, — ответил он, — но не более. Рассчитываем в первую очередь на гостей…
— Постараюсь помочь, — сказал Нам Туен. — Простите меня.
Он подошёл к замершему у стекла Ким Кёну и в отражении увидел себя за его массивным плечом. Рядом с Ким Кёном он выглядел несуразно — маленький, щурящий глаза, с перекошенным галстуком и седеющими волосами; но высокий, широкоплечий и по-юношески высокомерный Ким Кён, любимый дядей за один только железобетонный вид, не заметил Нам Туена. Он напряжённо слушал, прислонив палец к коммуникатору в ухе.
— Хорошо, — повторял он, — хорошо, я сейчас буду. Да, выезжаю. Нет, задержите начало. Да, сейчас.
Он повернулся и увидел вопросительно глядевшего на него Нам Туена.
— Дядя приказал никого к себе не впускать и не выходит из кабинета уже третий час, — прогудел Ким Кён. — Они не знают, что делать.
— Пусть войдут.
— Они боятся, — ответил Ким Кён. — Мне надо ехать туда.
— Поеду с вами, — сказал Нам Туен.
Они спустились в лифте, где громко играла традиционная корейская музыка, и вышли в холл. Ким Кён нервничал, у него заложило уши от скоростного спуска. Нам Туен молчал. Охранники открыли им двери, и они сели в машины, каждый в свою. Путь до здания Центрального комитета на площади Ким Ир Сена составил меньше десяти минут; дважды охранникам пришлось выходить из машин и разводить по сторонам толпу, скандирующую приветствия машинам с правительственными номерами. Нам Туен помахал рукой в открытое окно празднующим корейцам.
Их лица вспыхнули ярче солнца, они восторженно завопили, размахивая красными флагами и портретами «великих вождей». Нам Туен знал: не пройдёт и дня, как эти трогательные люди будут рыдать, узнав о смерти генерала Кима; их наивные лица исказят судороги плача, они потускнеют, и по стране даже может прокатиться волна самоубийств. «И с этим ничего нельзя поделать, — с грустью подумал он, — как же мерзко, что вливаемую в них десятилетиями отраву нельзя выдавить, отсосать из раны… их изувечили, их изуродовали, и сделали это такие же корейцы, как они, точно такие же люди…»
— Аккуратнее, — предостерёг Тао Гофэн, как всегда, сидевший рядом.
— Они мне ничего не сделают, не беспокойся, — откликнулся Нам Туен.
— Министр повесит меня, если вас заденет камнем.
— С праздником, Тао, — ответил Нам Туен, продолжая улыбаться ревущей толпе. — С днём победы!
— Никогда его не праздновал, — ухмыльнулся Тао. — Что это взбрело в голову генералу…
На площади Ким Ир Сена людей было ещё больше. Машины подъехали к задней двери здания. Ким Кён пошёл первым, Нам Туен — сразу за ним. По лестнице Ким Кён бежал, перескакивая через ступеньку, и Нам Туен еле поспевал следом. Массивная борцовская шея Ким Кёна блестела от пота, правой рукой он хватался за перила, а левую судорожно сжимал в кулак.
В отличие от всего ближнего круга, сделал себе заметку Нам Туен, он и правда любил генерала. «Значит, мы сможем опереться на авторитет покойного, — подумал он, — главное доказать, что в душе генерал Ким хотел вовсе не того, что творил на деле… Ха, это даже забавно. Абсурдно. Мерзавец станет у меня рыцарем — я отомщу ему, вот как я ему отомщу… Я заставлю их думать, что он был совсем другим человеком, я извращу его убеждения, я изменю его с этой стороны могилы, я надругаюсь над его памятью!»
В приёмной собралось, кажется, всё правительство КНДР. Военные были в парадных мундирах, у всех на груди красовались значки с портретом генерала Кима или одного из его предков; среди министров и партийных чиновников Нам Туен не увидел только номинального руководителя страны — председателя Верховного народного собрания (но тот был слишком стар, чтобы подняться с кровати, и слишком болен, чтобы дышать без аппарата жизнеобеспечения).
