«Великое изобретение, — писала газета, — которое в нормальном человеческом обществе принесло бы счастье и изобилие, в нашем обществе, искалеченном капитализмом, вызвало только взрыв ненависти со стороны финансовых и промышленных монополистов. Нет ничего удивительного в том, что они травят изобретение и изобретателя: счастье и изобилие не в их интересах, они живут лишь на несчастье и голоде народа. Но удивительно то, что сам изобретатель профессор Чьюз не понимает этого. Каким же наивным нужно быть, чтобы всерьез поверить, будто „Лига спасения“ во главе с… Докпуллером может спасти народ от болезней и голода! Если такая лига кого-нибудь и может спасти, то только Докпуллера и подобных ему монополистов от опасности осуществления изобретения».
Чьюза глубоко взволновали эти строки: газета писала так, как будто знала о «заговоре учредителей»!
«Мы далеки от того, чтобы обольщать себя надеждой, — продолжала газета, будто в обществе, где господствуют Докпуллеры, возможно искоренить болезни и создать изобилие. Такое открытие, как „лучи жизни“, в интересах трудового народа, в интересах рабочих, и поэтому оно может быть полностью осуществлено лишь тогда, когда власть будет в руках рабочих, в руках трудового народа».
— Пропаганда! — насмешливо сказал Уиппль, читавший статью из-за плеча профессора. — Обычная коммунистическая пропаганда!
Профессор с удивлением посмотрел на него. Пропаганда? Но разве в этом дело? Верно это или нет — вот в чем вопрос! Докпуллеры не хотят осуществить изобретение, — это-то он теперь понял, — следовательно… вывод мог быть только один… Пропаганда! Но разве нельзя пропагандировать правду?
Ко всем выпадам со стороны «Горячих новостей» и им подобных газет профессор отнесся с презрительным равнодушием. Но к смерти Гуда Чьюз не мог остаться равнодушным.
Декларация общества имени Петера Гуда утверждала, что дух покойного героя был лишен спокойствия и «бродил», невидимый, среди живых. В таком случае он, вероятно, узнал много неожиданного. Он понял, что был неправ, когда еще при жизни, размышляя на бульваре, думал, что его раздавят и никто этого не заметит. Нет, его раздавили с большим почетом. Но ему пришлось бы с грустью признать, что его действительно никто не пожалел. Никому не было решительно никакого дела до живого Петера Гуда, он нужен был только мертвый.
Дух Петера узнал бы, что во всей стране только один человек его действительно жалел. И это был как раз тот, в кого Гуд стрелял и кого теперь называли убийцей Гуда.
Смерть Гуда потрясла Чьюза. Всю жизнь боровшийся со смертью, он не понимал, как мог человек лишить себя жизни из-за таких пустяков!
Он был потрясен и тем, что «лучи жизни» стали хотя бы косвенной причиной чьей-то смерти. Он укорял себя за то, что недостаточно внимательно отнесся к незнакомцу.
На другой же день после смерти Гуда Чьюзу пришлось вести беседу по поводу него. Роберт доложил о приезде Регуара. Чьюз не хотел верить: как, после такого оскорбления?
Принять или отказать? Но все-таки… Докпуллер — это Докпуллер.
Регуар вошел в кабинет Чьюза как ни в чем не бывало. Он выразил глубочайшее сожаление от имени господина Докпуллера и от себя лично по поводу злодейского выстрела. Господин Докпуллер и он, Регуар, верят, что само провидение отвело руку преступника и спасло уважаемого профессора. Господин Докпуллер и он, Регуар, высоко ценят благородство профессора Чьюза, который отказался от обвинения преступника, ранившего себя и обреченного на смерть.
— Откуда вы взяли, что в меня стреляли? — недовольно спросил Чьюз.
— Неужели вы в этом сомневаетесь, любезный профессор? — высоко поднял брови Регуар. — Вы настолько благородны, что не можете допустить мысли о существовании такого преступника, который посмел бы поднять руку на изобретателя «лучей жизни». К сожалению, это так. Ваш шофер, любезный профессор, прав! Если вы даже не слыхали выстрела, то посудите сами: зачем этот Гуд бросился бежать? Ведь он мог застрелиться и около вас. Зачем за ним погнался шофер? Ведь все происходило так, не правда ли? Мы достаточно осведомлены (профессор Регуар говорил правду: не использовав отчет Уиппля для газеты, Керри передал его Регуару).
Чьюз удивился простоте и логичности этих доказательств.
— Однако газеты пишут другое… — сказал он с горечью.
— В том-то и дело, — подхватил Регуар, — те люди, ради которых вы трудились, которых хотите спасти, против вас. Едва вы задели их интересы, все сразу изменилось: они уже не рукоплещут вам, а стреляют в вас. Разве Гуд думал о том, что ваше изобретение может спасти тысячи жизней? Что ему эти жизни перед его маленькими интересами? Он пошел стрелять в вас. Это грубая чернь! Разве она способна оценить ваши изобретения? Я вас предупреждал, профессор. Вы думали, что это недоброжелательство к вам… Теперь вы убедились… Только одни слухи о вашем изобретении вызвали кризис. А что же будет с самим изобретением? Какие потрясения! Чернь обрушится на вас, на вашу лабораторию и уничтожит ее. Ни мы, ни власти — никто не в состоянии будет вас защитить.
