Я обожаю ее реакцию: она сочувствует, но не паникует. Нельзя сказать, что Трейси «ощущает мою боль», просто она признает ее и делает все, чтобы ее облегчить. Мы стараемся жить сегодняшним днем. Я все больше полагаюсь на принятие с ее стороны, потому что мое почти исчерпано.
Когда в 1991 году мне поставили диагноз «болезнь Паркинсона», нам с Трейси было около тридцати, мы недавно поженились, и у нас родился сын. У меня начались боли в мышцах и тремор пальцев, и, по настоянию Трейси, я решил проконсультироваться с неврологом. После серии двигательных тестов он уверенно сказал, что это ранние проявления болезни Паркинсона. Я не мог понять, что такое врач говорит; до меня доходили лишь обрывки его слов. Я помню, он упоминал, что я смогу работать еще лет десять. Мне было 29.
Я пришел домой и рассказал Трейси новости. Я не представлял, как преподнести их осторожно, поэтому просто вывалил все как есть. «У меня болезнь Паркинсона». Она заплакала, я тоже. Мы стояли, обнявшись, на пороге нашей спальни. Потом отступили друг от друга на шаг, и на лицах у нас было одно и то же выражение — даже не шока, который мы испытывали тоже, а недоумения. Нам было страшно, грустно и тревожно. Мы не знали, чего ожидать и когда. Как быстро будет развиваться болезнь. Что она будет значить для меня как отца и мужа, как актера и как человека.
У Трейси сложился собственный взгляд на мою болезнь и на то, как она влияет на меня и нашу семью. Она подставила мне не только свое плечо, но и свой разум и свое серд-це. Ей важно, что творится со мной. Это звучит банально и часто воспринимается как должное. Но я не только знаю, но и чувствую это. И раз за разом получаю подтверждения ее преданности.
Как-то мы летели из США в Европу. Я сидел у окна, а Трейси в середине ряда. Была ночь, или же пилоты решили устроить нам ночь, поэтому в салоне потушили свет и опустили шторки иллюминаторов. Нам предстояло лететь еще долго, поэтому я решил встать и размять ноги. Трейси спала; я постарался не разбудить ее, неловко пробираясь мимо ее откинутого кресла. Когда я вернулся к нашему ряду, она по-прежнему спала, поэтому я занял свободное место через проход и стал смотреть на нее спящую. Через пару минут самолет тряхнуло — один-единственный раз, из-за турбулентности. Он вздрогнул всем корпусом, издав металлический рев.
Трейси тут же подхватилась с широко распахнутыми глазами и первым делом повернулось влево, к моему креслу, которое оказалось пустым. В мгновение ока она сбросила плед, отстегнула ремень и вскочила на ноги, ища меня встревоженным взглядом. Такое нельзя изобразить. Иногда мне кажется, что правда, стоящая за ее преданностью, для меня невыносима — она видит во мне не только мужчину, которого любит, но и человека, который нуждается в защите.
Конечно, совместное проживание моей болезни сказалось и на ней тоже: уверен, что временами она чувствует и раздражение, и разочарование, и тревогу. Для нашей жизни и нашего счастья необходимо, чтобы мы оба были чест-ны друг с другом. Как говорит Трейси, «любовь может позволить такую роскошь, как сомнение». Моя жена — не камень, и это нормально. Я всегда считал, что камень или скала — дурацкое сравнение для родного человека, который поддерживает тебя. Камни тяжелые, упрямые и непо-движные. Это я. Трейси же научилась катить этот камень (да простит меня Кит).
И вот, в первый день Нового 2018 года мы летим назад в Нью-Йорк — на четверо суток раньше, чем планировалось.
Первую ночь по возвращении на Манхэттен я провожу под наблюдением в медицинском комплексе «Маунт-Синай». Я созвал своих врачей: специалиста по болезни Паркинсона, невролога, специалиста по внутренним болезням и даже кардиолога, чтобы развязать гордиев узел проблемы с моей текущей ситуацией. Все они сошлись на том, что боль в седалищном нерве временная, и после некоторого периода отдыха она пройдет. Я с ними не согласен: это настоящая агония, инквизиторская пытка. Но после недели дома выясняется, что они были правы. Другие нити в этом узле развязать сложнее. У меня остались вопросы, которые требуют ответа: почему я ощущаю слабость в конечностях? Почему у меня немеют пальцы ног и рук? И почему, как поет мой любимый Элвис Костелло, я не могу встать, чтобы не упасть? Моя тяга к падениям — на задницу, лицом вниз и так далее — нисколько не уменьшается.
Новая МРТ подтверждает то, чего я давно опасался. Виновник — не связанный с Паркинсоном — крадется вверх по моему позвоночнику.
