Она стремилась изо всех сил обеспечить лучшую судьбу трем своим дочерям, правда, не зная, как это должно выглядеть. Было время, когда имя ее старшей дочери Фанни красовалось на театральной афише как «Infant Prodigy»[1650] – зрители были покорены игрой этой гениальной девочки. Но Фанни выросла, и ее талант испарился. Была средняя дочь Мария, очень усердная, но не отличавшаяся ни красотой, ни талантами, так что вряд ли на ее голову могли свалиться слава или большое состояние. Младшая Эллен также выступала на сцене с трех лет: она танцевала польку, натягивала трико и играла роль мальчиков, исполняла акробатические номера, пела как солистка, а также дуэтом и в хоре. Но теперь ей исполнилось восемнадцать, и не было в ней той актерской энергии, чтобы схватить птицу счастья за хвост.
Да, наступили трудные времена. Прошлым летом Фанни и Мария загорелись идеей открыть школу хороших манер для девочек. Ну разве это серьезно? Так оно и случилось – все закончилось пустыми классами и пшиком. Театральные друзья подкидывали миссис Тернан роли, но она больше не могла рассчитывать на то, чтобы сыграть Корделию или Дездемону, что позволило бы жить на широкую ногу. Марии удалось две недели поработать в Театре принца-регента, но дальше у нее не пошло. У Фанни дела шли лучше – она играла Оберона в постановке «Сон в летнюю ночь». Не звезда, но все-таки.
Миссис Тернан снова взяла в руки «Атенеум» и достала письмо, которым заложила нужную страницу. В письме было известие о смерти Луизы. Господи, всего пятьдесят три года, четверо детей осталось. Миссис Тернан не знала, сколько протянет сама. А вдруг и с ней случится что-нибудь печальное? Может, и она закончит, например, как старина Джон Притт Харли – несколько дней назад он умер прямо на сцене, играя Ника Боттома, и все на глазах у Фанни. Да, если она сама умрет, что станется тогда с ее несчастными девочками?
Ну, хватит об этом. Жизнь продолжается, и ей есть что вспомнить. Например, как она была красива и знаменита, с кем водила дружбу. Как с годами у нее появились и хватка, и выносливость, когда ей приходилось спать с детьми в одной кровати, полной клопов. Как она умудрялась обсчитывать театральных менеджеров, как носила старые платья, изображая на лице жизнерадостность. Неприятно, конечно, что иногда приходится ставить людей на место и доказывать, что ты приличная во всех отношениях женщина (ведь ее ремесло ценилось не многим выше, чем профессия проститутки), все же ей нравилось жить так, как она живет. Если есть талант, то не надо зависеть от мужчин, тем более что мужчины нынче мельчают. И уж точно лучше быть актрисой, чем гувернанткой или швеей. Но театральный мир был жесток, и она спасалась только дружбой своих коллег.
В ту ночь, получив известие о смерти Луизы (а это значит, что больше у миссис Тернан никого не осталось из близкой родни), она плакала в подушку, чтобы дочки не услышали, как разрывается ее сердце от всяких мыслей. Ведь вместе с Луизой ушли их общие воспоминания, которыми теперь не с кем поделиться, и это тоже что-то вроде смерти, как начало конца, когда не будет уже никаких аншлагов и оваций, потому что сама смерть подобна скрипу половиц на пустой сцене в пустом зале. Миссис Тернан почувствовала тогда дыхание этой манящей черной бездны, но решила сохранять мужество до самого конца. Известно ли такое, например, вот этому семейному джентльмену с его детишками и домашним рождественским представлением?
Теперь молодой человек, находившийся напротив, поглядывал на Эллен. Она тоже ездила на похороны, а сейчас сидела, отодвинувшись от матери и зарывшись в очередную книгу. По печальному случаю миссис Тернан перекроила для Эллен старое теплое платье Фанни. Изначально оно было желтовато-коричневого цвета, а со временем приобрело серый оттенок, но выглядело очень прилично. Желая дать понять молодому человеку, что перед ними сидит не какая-то там легкодоступная девушка и что она едет не одна, миссис Тернан протянула дочери журнал:
– Дорогая, прочти это. Просто интересно, что ты скажешь по поводу этой хвалебной статьи. – Она сунула журнал в руки Эллен. – Лично я не верю ни единому слову. И никогда не поверю, – произнесла она с улыбкой, подумав, что до того момента, когда в последний раз закроется перед ней занавес, она будет продолжать лицедействовать.
Отыгранная пьеса придала Диккенсу жизненных сил, но через несколько месяцев он снова впал в меланхолию. Пришлось возвращаться к «Крошке Доррит». Он доделывал ее в каком-то угаре, даже не понимая, что описывает самого себя. Между тем Лондон становился все более сырым, мрачным и грязным, и все вокруг – и на улицах, и на страницах его рукописи – дышало могильным воздухом и умирало. Диккенс удивлялся себе: как можно быть таким одиноким, постоянно вращаясь в обществе? Эта мысль приводила его в отчаяние.
