– Значит, – заявил Уилки, зная, что его друг любит проговаривать вслух все повороты сюжета, проверяя на себе их эмоциональный накал, – сначала Уордор предстает перед нами как злодей, но по мере развития событий вы считаете, что нужно все же сделать его трагической фигурой?
– Мне кажется, – ответил Диккенс, – что этот человек все время ищет искреннюю привязанность и не находит ее. Разве нет?
Видя, с каким теплом Диккенс отзывается об Уордоре, Уилки воздержался от ответа и просто предложил новый вариант развития истории:
– Я тут подумал, что зрителю понравится, если в конце Уордор станет другим, изменится. Он жертвует собой, чтобы его любимая осталась с человеком, который ей дорог, и это несмотря на то, что Уордор спокойно мог погубить Фрэнка и оставить девушку себе.
Диккенс молчал. Он только шевелил губами, словно просчитывая в уме огромное уравнение про человеческие отношения: тут прибавить, там отнять, потом разделить и все снова поправить.
– Да, про смерть это верно, – только и сказал он. – Очень хорошо. – И снова начал что-то тихо бормотать себе под нос. – А знаешь, почему смерть это правильно? – Он вдруг резко повернулся к Уилки. – Потому что в конце концов даже Уордор – никакой не дикарь! – Его лицо озарилось счастливой улыбкой. – Ты со мной согласен?
Уилки задумался. Если поначалу он был уверен, что их Уордор – злодей, то теперь он видел, что это не так. Пьеса из легкого развлечения превращалась в нечто совсем другое.
– Мне и самому казалось, – согласился Уилки, – что Уордор не обыкновенный злодей.
Диккенс молча кивнул.
– Конечно, в нем бушуют самые низменные стихии… – предположил Уилки.
Диккенс оживленно вскинул глаза на друга.
– И судьба хорошенько погнула его, – подхватил Уилки. – Но он, конечно, не дикарь.
– Дикарь, мой дорогой Уилки, будь то эскимос или отаитянин, это человек, который идет за своими страстями. Но англичанин понимает природу своей страсти и делает все, чтобы обуздать ее и направить в правильное русло. Разве именно не таким человеком был Франклин? Возьмем нашего Уордора – его душа отравлена собственными страстями… – Диккенс развернул еще один эскиз, на котором было написано «Акт третий». – Но в конце, когда оба корабля оказываются зажатыми меж арктических льдов и кругом – только холод и ужас… – Диккенс склонился над эскизом, на котором была изображена палуба корабля, и замотал головой. – Нет, так не годится. Не ко времени. Совершенно не подходит к нашей драматической развязке. Тут должны быть высокие колоннады льда. Ужас и красота. Потому что Уордор сделал благородный выбор вместо того, чтобы обречь соперника на смерть. Он жертвует собой, чтобы Олдерслей воссоединился с Кларой. И так он искупит все свои грехи. Очень красивый ход, по-моему.
Взяв в руки карандаш, Диккенс перечеркнул эскиз.
Диккенс продолжал работу над пьесой еще два месяца, переписывая реплики, добавляя новые монологи, перекраивая текст. Сюжет расползался, как отколовшиеся от общего массива льдины и плавающие сами по себе, пока наконец не застыл, приняв окончательную форму. Параллельно Диккенс создавал визуальный мир «Застывшей пучины» – занимался декорациями, костюмами, подбором актеров и реквизита. Он проделал такой огромный труд, что, когда дело дошло до печатания программок, Уилки, чье имя красовалось в качестве автора пьесы, посчитал необходимым добавить на лицевой странице: «Под руководством Чарльза Диккенса».
Потому что он был и режиссером, и плотником, и установщиком декораций, и специалистом по свету, реквизиту, и суфлером, и дирижером. Он заказал одежду, такую же как у полярных исследователей, а еще нанял мальчишек и научил их кидать сверху на сцену бумажный снег. Он отверг идею с гамаками, заменив их на топчаны, чтобы все было как можно более правдоподобно. Свои ночные прогулки он все больше посвящал обдумыванию пьесы, нежели «Крошке Доррит». Он входил в роль и выкрикивал реплики Уордора, вышагивая новые строчки, вгрызаясь все дальше и дальше в ноздреватый лед, который нарастал вокруг его собственной души.
И наконец, его беспокоил один нюанс. Почему Уордор оказался способен на самопожертвование? Что-то не состыковывалось в их с Уилки тексте. Чего-то не хватает, какого-то объяснения – почему плохой человек вдруг совершает такой благородный поступок. Но однажды, в одну из таких долгих ночных прогулок, Диккенс вдруг понял, что Ричард Уордор вовсе не был дурным человеком. Он – хороший человек, который может спастись. Спастись каким образом? Любовью! Недостаток любви превратил его сердце в лед, а любовь растопила этот лед, любовь такой силы, что он готов положить свою жизнь ради другого!
– Молодую, любящую, кроткую! – вскричал он, обращая свое лицо к улицам Кларкенуэлла[1647], и это был не его голос, а голос Уордора. – Ее лицо стоит у меня перед глазами, и не могу я больше думать ни о чем другом. И я буду бродить, бродить и бродить по миру, и мне не будет покоя, не будет покоя мне, бездомному, пока я не найду ее!
