Все чаще он принимал настойку опия, чтобы уснуть. Если кто-то говорил, что «Крошка Доррит» – самый мрачный его роман, то не встречал от Диккенса никаких возражений. Одновременно это был и его самый успешный роман – журнал распродавался невиданными тиражами. Но Диккенс по-прежнему был одинок. Он решил для себя, что надо терпеть. Он пожертвует всем. Но с женой невозможно было разговаривать. Ему уже сорок пять. Они с Кэтрин словно перестали узнавать друг друга, разделять душевную боль, грусть, сожаление. Что-то ломалось, он чувствовал это.
Ломался ли мир вокруг? Или он сам? Прежде он держался внутренними резервами, чтобы писать, изображать Диккенса, но резервы истощились. Душа покрывалась ржавчиной, что-то поедало ее – но это что-то было неуловимо и невыразимо, потому что внешне он оставался успешным писателем. Жизненная хватка, или как это ни назови, слабела, и ему все труднее давалось общение с людьми. Чем больше он вкладывал себя в свои книги, тем меньше от него оставалось в реальности. Он бы с радостью поделился с кем-то, поговорил, если бы только знал, что его поймут. Но как это возможно, если он и сам не понимал себя? Он сползал в какую-то пропасть и не знал, как этому сопротивляться.
На смену зиме пришла весна, и Диккенс наконец-то купил поместье Гэдс-Хилл в графстве Кент. Он мечтал о нем с детских лет, когда вместе с отцом прогуливался в этих местах. Он помнит, как внимательно слушал наставления отца, что если быть терпеливым и много работать, то в один прекрасный день этот дом станет твоим. И он был терпеливым. Он много работал. У него имелся талант, а некоторые вообще считали его гением. В доказательство чего он и купил Гэдс-Хилл. Если бы только от этого он почувствовал себя гением. Ничего он не чувствовал.
Да и что такое гениальность? Теперь это больше походило на агонию. Одновременно с этим, только во время работы, Диккенс ощущал, как становится самим собой. Примеряя маски своих героев, он обнаруживал истинного себя. Его романы были правдой, а жизнь – нет. Даже Кэти сетовала, что его персонажи стали ему дороже собственных детей. Он отнекивался, смеялся, обижался. Семью он перевез в Гэдс-Хилл, а сам по большей части ночевал в Лондоне, в маленьких апартаментах прямо над редакцией «Домашнего чтения». Казалось, работа пожирает его душу. Талант или гениальность – разве не они заставляли его упорно вычерпывать себя без остатка? Это было похоже на раскопки, которые он будет продолжать до тех пор, пока не натолкнется на свой скелет.
Диккенс посмотрел в большое зеркало – он специально повесил его рядом с рабочим столом, чтобы разыгрывать перед ним тот или иной книжный персонаж. Но сейчас он видел лицо, которое могло принадлежать кому угодно, лицо, которое перестало быть его собственным. Он встречался с величайшими людьми современности и всякий раз испытывал разочарование. Ни одной родной души, подумал он. Как же ему не хватает Ричарда Уордора!
Дождь беспорядочно застучал по крыше, словно откликаясь на какое-то беспокойное, постыдное известие. Город, по которому Диккенс опять пристрастился гулять по ночам, блестел сотнями оттенков серого. И весь он, этот город, был для Диккенса настоящим домом – со всеми его трущобами, внутренними двориками, лабиринтами улиц с их нищими, полуголыми обитателями, с чередой обитых клеенкой дверей, с закоулком, где какая-то женщина, прозрачная словно привидение в своей худобе, что-то бессвязно бормотала, покуривая опиум из самодельной трубки, которую она смастерила себе из дешевой бутылочки из-под чернил. И надо всем этим он видел дикую луну, видел, как беспокойно ворочаются на небе облака, словно грешник в своей постели. Наконец понемногу на улицах этой великой плавильни жизней забрезжил рассвет. Через час Диккенс отправился обратно домой.
И сразу сел за рабочий стол. Мысли заговорили сбивчиво, а потом стали вылетать, словно искры от костра; одно слово цеплялось за другое, и на бумагу потекли фразы. Он знал: именно так случались войны, революции, заговоры, любовные отношения и именно так писались книги. И тем не менее Диккенс никак не мог освободиться от чего-то такого, что не имело словесного выражения. Душа его разрывалась от невыразимого.
Какая-то бессмыслица. Какая ночь и почему гонится? И кто это «мы»? Кто бы пошел сейчас рядом с ним?
