Тут Диккенс распахнул дверь, и на Уилки обрушилась шумная какофония звуков. В зале, который прежде служил классной комнатой (тут занимались дети Диккенса), сейчас работали одновременно с десяток плотников и маляров. Все приступки, столы и подоконники были заняты ведерками с краской, повсюду стояли ящики с инструментами. Торцевое эркерное окно было выломано, и в этом месте сооружался огромный альков для сцены. В камине приладили плавильный тигель, и какой-то рабочий обжигал в нем нужную деталь. Вонь распространялась по всей комнате. Несколько мастеров-слесарей озабоченно возились с дополнительными газовыми рожками, которые им было приказано установить.
– Боже, напоминает судоверфь Чатема, – воскликнул Уилки.
– Нет, это наш театр! – раскинув руки, торжественно произнес Диккенс. – Пусть самый маленький в Лондоне, и все же настоящий театр!
И только тут до Уилки дошло, что перемена случилась не только с классной комнатой:
– Мне нравится ваша борода, Диккенс. Сейчас это модно.
Мужчина потрепал рукой свои бакенбарды:
– Да, вживаюсь в роль. Я уже почти стал как Ричард Уордор. Давеча прошел пешком миль двадцать, и местные из Финчли[1645] и Нисдена[1646] шарахались от меня, словно я и есть тот самый безумный, изголодавшийся полярный исследователь, который все никак не может отогреться. Вот что значит отрастить бороду! Уилки, все это теперь у меня в голове, каждая твоя строчка. – И Диккенс похлопал ладонью по макушке. – А знаешь, чем так притягательна Арктика? – спросил он и снова улыбнулся. – Там нет женщин!
С этими словами он отошел к слесарю, чтобы проинструктировать его, где именно следует размещать ряд газовых рожков.
Уилки опять смущенно кашлянул.
Поначалу Диккенс отказывался ставить свое имя под этим проектом – ведь не он же написал пьесу. Ну да, подкидывал некоторые интересные идеи, реплики. Между тем «Крошка Доррит» разрасталась до объемов, которые он не планировал, превращаясь для Диккенса в роман-тюрьму. Но лучиком света в этой тюрьме была новая пьеса Уилки.
Особенно Диккенс оживился, когда друг предложил ему сыграть одного из главных персонажей, отрицательного героя Ричарда Уордора. Диккенс вдруг понял, что Уордор не такой уж и отвратный тип, каким пытался представить его Уилки. И тут он просто не мог не подключиться как драматург. Характер Уордора целиком и полностью захватил Диккенса. Он много думал об этом человеке, который стал для него удивительно близок и очень напоминал кое-кого. Все чаще он отрывался от написания последней порции романа для «Домашнего чтения», перескакивая с книги на пьесу, отсылая Уилки потоки кратких писем или открыток, куда он вписывал, где что надо сократить или поправить. Саму пьесу он предлагал назвать «Застывшая пучина».
Закончив беседу со слесарем, писатель вернулся к Уилки и продолжил беседу:
– Твоя пьеса прекрасна хотя бы потому, что в ней есть такой человек, как Уордор. Он может показаться самым отрицательным героем, но в нем таится неожиданная глубина. Прогуливаясь где-то возле Нисдена, я вдруг понял, что должен растопить его холод изнутри. Думаю, нам надо слегка поменять концовку, потому что все же он не олицетворяет собой все зло на свете.
– Ну конечно же, не всё, – согласился Уилки, хотя на самом деле у него были другие планы на Уордора. По его понятиям, Уордор был гротескным персонажем, из тех, которые так любил изображать Диккенс на своих спектаклях в Тэвисток-хаус на потеху зрителям. И то, что он вдруг так серьезно отнесся к теме Уордора, отказываясь срывать дешевые аплодисменты, пугало Уилки. Впрочем, относясь с пониманием к противоречивым движениям человеческой души, он не стал спорить с другом.
Диккенс подвел Уилки к длинному запыленному столу, на котором были разложены большие рулоны бумаги. Диккенс разворачивал их один за другим, демонстрируя наброски фоновых декораций. Уилки пробормотал имя автора, подписанное в нижнем углу на каждом из листов. Он был доволен. Декорациями занимался ни много ни мало, а сам Уильям Телбин, известный английский пейзажист. Да, Диккенс умел собирать вокруг себя интересных людей.
– Замечательно, – произнес Уилки. При этом он совершенно не лукавил. Такая погруженность в дело, даже самое пустяшное, вроде этой рождественской постановки, неуемная энергия – как это забавно и одновременно трогает до глубины души. – Да, просто великолепно.
– Вот тут в первом акте, – сказал Диккенс, указывая на набросок гавани со старым постоялым двором, – в день отплытия великой арктической экспедиции, наша героиня Клара Бернем клянется в вечной любви Фрэнку Олдерслею – мистер Коллинз, браво за этого героя. Итак, Фрэнк – морской офицер, он отправляется в опаснейшее приключение на одном из двух кораблей. Фрэнк и не подозревает, что на втором корабле находится Ричард Уордор, герой, в которого я вдохну бурю эмоций. Когда-то Клара отвергла его, и теперь он поклялся отомстить Олдерслею за то, что тот украл его любовь.
