Это только потом, столкнувшись с вандименцами, леди Джейн вовсю проявит свое умение плести интриги. Поначалу же она являла собой олицетворение всего того, чем на самом деле не была, – казалась женщиной мягкой, преданной, настоящей альтруисткой. Тогда еще она не умела поддерживать светских бесед и делать приятное лицо, если какая-нибудь соседка за столом на званом ужине пыталась обсудить с ней какую-нибудь дурацкую книгу или очередную сплетню, – но она старалась этому научиться, потому что во всем и всегда была перфекционисткой. Земля Ван-Димена стала для нее олицетворением всех ее амбиций.
Она приехала с мужем в колонию, когда ей не было еще и сорока, и поняла, что нет на свете другого такого места, столь настоятельно нуждающегося в преобразованиях и просвещении. Ее мозг кипел от всевозможных идей, проектов, начинаний. Остров процветал, чего тут не случалось никогда прежде. На лугах каторжане пасли многочисленные стада овец, те давали шерсть, много шерсти, которая расходилась по ткацким фабрикам Британии. Те, кто не был каторжанином на острове, чувствовали, что для них настает золотой век, и леди Джейн была уверена, что история не забудет, кто именно стоял у его истоков.
Этот остров, куда сэр Джон был назначен губернатором, то есть практически монархом, стал для леди Джейн своего рода игрушкой. Его властью она была намерена провести здесь преобразования именно так, как она себе представляла, уже успев пожить светской жизнью в Лондоне. И поначалу сэр Джон действительно переустроил местную систему наказаний в самом что ни на есть просветительском духе. Кроме этого им были созданы всевозможные общества, организовывались званые вечера, на которых велись бесконечные беседы на философские и научные темы. Сторонники сэра Джона поговаривали, что он никогда не спит, а его критики утверждали, что он никогда и не просыпался.
Незамужние дочери вольных поселенцев любили бывать в губернаторском доме, так как там устраивались балы под музыку военного оркестра. Но это было во времена Артура. И тут появился новый губернатор. Сначала молодые девицы были заинтригованы, но вскоре у них появился повод для недовольства: теперь в бальной комнате по большей части проходили совсем другие, более серьезные мероприятия, на которых обсуждали, например, новое научное течение месмеризм или то, как следует использовать возможности магнетизма в сельском хозяйстве.
Пользуясь именем мужа, леди Джейн разъезжала по острову, возводила больницы, школы, благотворительные общества, стараясь отвлечь дельцов от примитивного желания делания денег и ставя их на рельсы здравого смысла и просвещенности Старого Света.
«Не могла бы ты сделать для меня небольшой проект по глиптотеке, – писала леди Джейн своей сестре в Лондон, намеренно употребляя это модное греческое словечко, обозначающее дом с коллекцией скульптур. – На острове должен присутствовать и древний мир, и вся мифология. Думаю начать с нескольких небольших комнат, но с хорошей планировкой, чтобы разместить там картины, десяток слепков из Элгина[1651] и мраморные копии из Ватикана. Немаловажно, сколько все это будет стоить, так как в нашей колонии любят зарабатывать, а не тратить, а мне нужно как-то изыскать нужную сумму. Ты сделай мне, пожалуйста, следующие слепки: «Тезей», «Улисс», «Торс» и «Голова лошади» из Британского музея, а также «Аполлон Бельведерский», «Венера» Медичи и «Умирающий гладиатор».
– Этой леди Синий Мундир лучше бы позаботиться о том, чтобы в ее бальной карточке было побольше воздыхателей. Но вместо этого она хочет заполонить остров всякими французскими штучками, – сетовал Монтегю, секретарь Франклина, своим друзьям в Хобарте[1652]. Но в ее присутствии, разумеется, он мило улыбался и расхваливал ее идеи.
– Иные женщины хотят, чтобы им дарили цветы, – сказала как-то леди Джейн, обращаясь к Монтегю, так как чувствовала его ироничное к себе отношение, – но лично я претендую на лавры.
Какое-то время ее претензия на лавры вполне удовлетворяла представителей высших кругов на острове. Их процветание и влиятельность строились на страшной нищете аборигенов, и им нужно было как-то отстраниться от всего этого, окружив себя благами цивилизации и культуры.
Так что все эти европейские вандименцы не особенно роптали, потому что сами имели в своем кругу не более как скучных поэтов, напыщенных натуралистов и слабых художников-акварелистов. И уж коль таковые вылупились на свет, они не держали свои «таланты» при себе и декларировали свою поэзию, от которой резало слух, обвешивали стены своих домов чудовищной мазней и то и дело объявляли друг другу, что кто-то из местных доморощенных ученых сделал очередное открытие века.
