Когда я в последний раз навещала Эме, она жила в каких-то трущобах возле Парламент-стрит в Торонто. Неподалеку от подъезда, в грязи, сидела на корточках маленькая девочка – я решила, что это Сабрина. На чумазом растрепанном оборвыше были одни шорты, без футболки. Она держала в руке старую оловянную кружку и гнутой ложкой насыпала туда песок. Проявив смекалку, попросила у меня четвертак. Дала я деньги? Скорее всего.
– Я твоя бабушка, – сказала я, и она глянула на меня как на сумасшедшую. Ей явно не говорили, что такая персона существует.
В тот раз я много чего услышала от соседей. Похоже, они были хорошими людьми – во всяком случае, кормили Сабрину, когда Эме забывала вернуться домой. Кажется, фамилия их была Келли. Это они вызвали полицию, когда нашли Эме под лестницей со сломанной шеей. Упала, бросилась, столкнули – мы никогда не узнаем.
В тот день надо было мне схватить Сабрину в охапку и бежать. В Мексику. Я бы так и сделала, если б знала, что будет дальше – что Уинифред украдет Сабрину и спрячет от меня, как раньше Эме.
С кем было бы лучше Сабрине? Каково ей жилось с богатой, мстительной и страдающей женщиной? Вместо бедной, мстительной и страдающей, то есть со мной? Но я бы ее любила. Сомневаюсь, чтобы ее любила Уинифред. Она вцепилась в Сабрину, чтобы навредить мне, покарать, доказать, что выиграла.
Но в тот день я никого не похитила. Постучавшись в дверь и не получив ответа, открыла, вошла и поднялась по крутой темной и узкой лестнице на второй этаж. Эме сидела на кухне за круглым столиком и разглядывала кофейную кружку; на кружке – улыбчивая рожица. Эме поднесла кружку к лицу и крутила туда-сюда. Бледная, всклокоченная. Не могу сказать, чтобы она показалась мне очень привлекательной. Она курила. Скорее всего, была под каким-нибудь наркотиком и пьяна – я ощущала эту вонь, смешанную с застарелым запахом табака, немытой раковины и грязного помойного ведра.
Я пыталась с ней поговорить. Начала очень мягко, но она была не в настроении слушать. Она сказала, что устала от всего, от всех нас. И больше всего – от того, что от нее все скрывают. В семье все шито-крыто, все врут: мы только открываем и закрываем рты, издаем звуки, но правды не дождешься.
И все же ей удалось вычислить. Ее ограбили, отняли настоящее наследство, потому что я ей не мать, а Ричард не отец. Она это поняла по Лориной книге, сказала она.
Что это она несет, спросила я. Все ясно, отвечала она, ее настоящая мать Лора, а отец – тот мужчина из «Слепого убийцы». Тетя Лора его любила, но мы вмешались и как-то устранили этого неизвестного любовника. Припугнули, подкупили, отослали – что угодно; она достаточно долго жила у Уинифред и знала, как мы устраиваем свои грязные делишки. Когда же выяснилось, что Лора беременна, ее укрыли в надежном месте, чтобы избежать скандала; мой ребенок умер при рождении, мы украли Лориного и выдали за своего.
Эме бредила и сбивалась, но суть была такова. Легко понять, какая привлекательная фантазия: кому не захочется мифического существа в качестве матери вместо бракованной настоящей? Если шанс подвернулся.
Я ответила, что она ошибается – все совсем иначе, но она не слушала. Неудивительно, что со мной и Ричардом она никогда не была счастлива, сказала Эме. Мы вели себя не как настоящие родители, потому что ими и не были. И неудивительно, что тетя Лора бросилась с моста: мы же разбили ей сердце. Лора наверняка оставила Эме письмо, чтобы Эме все узнала, когда подрастет, но мы с Ричардом, видимо, его уничтожили.
Неудивительно, что я была такой ужасной матерью, продолжала она. Я никогда ее по-настоящему не любила. Иначе она была бы мне важнее всего остального. Я бы считалась с ее чувствами. И не бросила бы Ричарда.
– Возможно, я была не лучшей матерью на свете, – сказала я. – Готова это признать, но я старалась, как могла, учитывая обстоятельства, о которых ты, на самом деле, знаешь очень мало. Что ты делаешь с Сабриной? – продолжала я. – Девочка бегает возле дома полуголая, грязная, как нищенка; она совершенно заброшена и может пропасть в любую минуту – дети все время пропадают. Я ее бабушка, я с большой радостью возьму ее к себе и…
– Никакая ты не бабушка, – отрезала Эме. Она уже плакала. – Тетя Лора – ее бабушка. Была. Она умерла, и вы ее убили.
– Не валяй дурака, – сказала я.
Это была ошибка: чем яростнее отрицаешь такие вещи, тем больше в них верят. Но в страхе часто говоришь не то, что надо, а я испугалась.
Когда я произнесла «не валяй дурака», Эме закричала. Это я дура, кричала она. Я чудовищная дура, такая дура, что и представить невозможно. Она обзывала меня словами, которые не хочется повторять, а потом схватила кофейную кружку и швырнула в меня. И пошатываясь направилась ко мне; она рыдала, и эти рыдания разрывали душу. Она тянула ко мне руки – мне показалось, с угрозой. Я была расстроена, потрясена. Я попятилась из квартиры, цепляясь за перила, уворачиваясь от того, что летело мне вслед – ботинок, блюдце. Добравшись до выхода, я бежала.
