Не могу сказать, что Майра заинтересовалась мною, зато лисы ее заинтриговали. Дети в этом возрасте любят пушистых зверей, даже мертвых.
– Ты Лору видела? – спросила я. – Говорила с ней?
– Слово – серебро, молчание – золото, – ответила Рини, озираясь, точно и здесь у стен были уши. По-моему, излишняя предосторожность.
– Видимо, это ты устроила адвоката? – сказала я.
Рини явно была в курсе.
– Я сделала, что требовалось, – сказала она. – К тому же адвокат – муж двоюродной племянницы твоей матери, по сути, родственник. Я узнала, что происходит, а он понял, что делать.
– Как ты узнала?
Вопрос «что ты узнала?» я приберегла на потом.
– Она мне написала, – ответила Рини. – Рассказала, что писала и тебе, но ответа не получила. Ей вообще-то не разрешали посылать письма, но кухарка выручала. Лора с ней потом расплатилась и еще добавила чуток сверх.
– Я не получала писем, – сказала я.
– Она так и знала. Поняла, что они об этом позаботились.
Я поняла, кто –
– Она, видимо, приехала сюда, – предположила я.
– А куда еще ей податься? Бедняжка. После всего, что она вынесла.
– Что она вынесла?
Я так хотела знать, но трепетала. Может, Лора все сочинила, говорила я себе. Может, у нее мания. И это следует иметь в виду.
Рини, однако, этого в виду не имела: что бы Лора ей ни рассказала, Рини поверила. Я сомневалась, что ту же самую историю. Особенно сомневалась, что в ней фигурировал ребенок.
– Об этом нельзя при детях, – сказала Рини, кивнув на Майру; та с большим аппетитом поедала какое-то ужасное розовое пирожное и таращилась так, будто готова съесть и меня. – Если я тебе все расскажу, ты спать не сможешь. Одно утешение, что ты тут ни при чем. Так она сказала.
– Так и сказала?
У меня гора с плеч свалилась. Значит, Ричард и Уинифред – чудовища, а я оправдана – из-задушевной слабости, несомненно. Но я видела, что Рини не совсем простила мне беспечность, из-за которой все это случилось. (Она простила еще меньше, когда Лора съехала с моста. Рини считала, что я имею к этому отношение. Общалась со мной сухо. Так и умерла ворча.)
– Молодую девушку нельзя помещать в такое место, – сказала Рини. – Что бы там ни было. Мужики с расстегнутыми ширинками ходят, жуть что творится. Позор!
– Они кусаются? – спросила Майра, трогая лис.
– Не трогай, – остановила ее Рини. – У тебя ручки липкие.
– Нет, – ответила я. – Они не настоящие. Видишь, у них стеклянные глазки. Они кусают только свои хвосты.
– Она говорила, если б ты знала, никогда не позволила бы ее там держать, – сказала Рини. – А если знала? Ты какая угодно, только не бессердечная, так она сказала. – Рини поморщилась на стакан с водой. Видимо, у нее были сомнения. – Там их кормили одной картошкой. Отварной или пюре. Экономили на еде, отнимали хлеб у бедных чокнутых и психов. Сами наживались, я так думаю.
– Куда она уехала? Где она сейчас?
– Говорят с уха на ухо, а слышно с угла на угол, – сказала Рини. – Она сказала, тебе лучше не знать.
– А она казалась… она была?.. – Была ли она не в своем уме, хотела я спросить.
– Она такая, как всегда. Не хуже и не лучше. На полоумную не похожа, если ты об этом, – сказала Рини. – Похудела – мяса бы на кости нарастить. И меньше говорит о Боге. Надеюсь, на сей раз для разнообразия Он о ней позаботится.
– Спасибо тебе, Рини, за все, что ты сделала, – сказала я.
– Не за что благодарить, – сухо отозвалась Рини. – Я сделала что следовало.
Подразумевалось – в отличие от меня.
– А написать ей можно? – Я нащупывала платок. Чувствовала, что сейчас распла́чусь. Чувствовала себя преступницей.
– Она сказала, лучше не надо. Но просила передать, что оставила тебе послание.
– Послание?
– Перед тем, как ее туда увезли. Сказала, ты знаешь, где его найти.
– Это твой платочек? Ты что, заболела? – спросила Майра, с интересом наблюдая, как я хлюпаю носом.
– Будешь много знать – облысеешь, – сказала Рини.
– Не облысею, – уверенно произнесла Майра.
Она что-то фальшиво запела и стала пинать меня пухлыми ножками под столом. Похоже, весела, самоуверенна, и запугать ее нелегко – качества, из-за которых я часто раздражалась, но в итоге благодарна. (Наверное, Майра, для тебя это новость. Прими как комплимент, раз уж представился случай. Случаев-то маловато.)
– Я подумала, ты захочешь взглянуть на Эме, – сказала я. Хоть одно достижение, способное восстановить меня в ее глазах.
Рини взяла фотографию.
– Боже мой, да она темненькая, – сказала она. – Никогда не знаешь, в кого пойдет ребенок.
– Я тоже хочу, – сказала Майра и потянулась сладкими пальчиками.
– Быстрее смотри и пойдем. Опоздаем к папе.
– Нет, – заупрямилась Майра.
– Нет ничего подобного дому, пусть он скромен и мал[1978], – пропела Рини, бумажной салфеткой стирая с Майриной рожицы розовую глазурь.
– Я хочу здесь остаться, – скулила Майра, но на нее уже надели пальто, натянули на уши вязаную шапочку и потащили из кабинки.
– Береги себя, – сказала Рини. Не поцеловала меня.
Мне хотелось обнять ее и выть, выть. Чтобы меня утешили. Чтобы она увела с собой меня.
