В этом видении Уинифред и ее подружки с венками из банкнот на головах обступили разукрашенную белую кроватку спящей Сабрины, обсуждая, что они ей подарят. Сабрине уже преподнесли гравированную серебряную чашечку от Беркса, обои для детской с шеренгой ручных медвежат, первые жемчужины для нитки жемчуга и прочие подарки из чистого золота, полностью
И тут во вспышке адского пламени, в облаке дыма, хлопая черными крыльями, появляюсь я – незваная крестная мать.
Уинифред и ее товарки смеются и тычут в меня пальцами. Ты? Тебя давно изгнали!
Недели шли, а Лора не возвращалась. Я хотела ей написать, позвонить, но Ричард говорил, что это навредит. Ей не должен мешать голос из прошлого, сказал он. Ей нужно сосредоточиться на сегодняшнем дне – на лечении. Так ему сказали. Что касается лечения, он не врач и не станет притворяться, будто в этом разбирается. Лучше довериться специалистам.
Я страдала, представляя себе Лору – заключенную, сопротивляющуюся, в плену собственной болезненной фантазии или другой, столь же болезненной, но чужой. Когда одна превращается в другую? Где граница между внутренним миром и внешним? Мы бездумно пересекаем этот порог каждый день, и паролем нам – грамматика:
Но и в детстве Лора сопротивлялась. Может, в этом проблема? Она упорствовала и говорила:
Лора идет на поправку, говорили мне, – ей гораздо лучше. Потом – ей хуже, у нее рецидив. Лучше – чего, рецидив – чего? Не надо вдаваться в детали, они меня волнуют, а молодой матери нужно беречь силы.
– Мы тебя быстро вернем к жизни, – пообещал Ричард, похлопав меня по руке.
– Но я вообще-то не больна, – сказала я.
– Ты знаешь, о чем я. Чтобы все как раньше. – И он нежно, плотоядно даже улыбнулся.
Его глаза уменьшились, а может, щеки раздались – лицо получалось хитрое. Он уже воображал, как займет свое место – сверху. Я думала, теперь он меня точно раздавит. Ричард набрал вес, часто обедая вне дома, – выступал в клубах, на важных собраниях, значительных встречах. На занудных сборищах, где встречались и занудствовали важные значительные люди, потому что все понимали: грядут большие перемены.
От речей иногда разносит. Я такое видела уже не раз. Все дело в том, какие слова говорить. От них бродит мозг. Это видно во время политических телепередач – слова выходят у говорящих изо рта, словно пузырьки газа.
Я решила прикидываться больной как можно дольше.
Я все думала и думала о Лоре. Вертела историю Уинифред так и эдак, рассматривала ее с разных сторон. Поверить в нее не могла, но и не поверить не могла тоже.
У Лоры была одна невероятная способность – она разрушала, сама того не желая. И никакого уважения к чужой территории. Все мое становилось ее: авторучка, одеколон, летнее платье, шляпка, расческа. Мог ли в этот список попасть и мой еще не рожденный ребенок? Но если у нее была мания – если она все выдумывала, – почему она выдумала именно это?
С другой стороны, предположим, Уинифред лжет. Предположим, Лора абсолютно здорова. Значит, Лора говорит правду. А раз она говорит правду, значит, она беременна. И если она ждет ребенка, то что же будет? И почему она не поделилась со мной, рассказала все какому-то доктору, чужому человеку? Почему не обратилась ко мне за помощью? Я долго это обдумывала. Причин могло быть много. Моя беременность – лишь одна из них.
Что до отца, вымышленного или настоящего, то речь могла идти только об одном человеке. Об Алексе Томасе.
Но это невозможно. Каким образом?
Я уже не знала, что бы ответила Лора. Я не видела ее, как не видишь изнанку перчатки на руке. Всегда рядом, но взглянуть невозможно. Только ощущать форму присутствия – пустую, заполненную моими грезами.
