Шли месяцы. Июнь, затем июль и август. Уинифред заметила, что я бледна и измучена. Надо чаще бывать на воздухе, сказала она. Если уж я не хочу играть в теннис или гольф, как она предлагала, – а это помогло бы избавиться от животика, с ним надо что-то делать, пока это не хроническое, – можно хотя бы заняться садом камней. Молодой матери очень подходит.
Я была не в восторге от сада камней, который был моим только по названию, как и многое другое. (Как и «мой» ребенок, если вдуматься: разумеется, подкидыш, его оставили цыгане, а моего ребенка, того, что больше смеется и меньше плачет, не такого колючего, похитили.) Сад камней тоже мне сопротивлялся; что бы я ни делала, он был недоволен. Камни выглядели неплохо – розовый гранит и известняк, – но среди них ничего не росло.
Я довольствовалась книгами: «Многолетние растения для сада камней», «Суккуленты пустыни в северном климате» и прочими. Я их просматривала и составляла списки того, что можно посадить, или того, что уже посадила, что должно было расти, но не росло. Драцена, молочай, молодило. Названия мне нравились, но до растений не было дела.
– У меня нет садоводческого дара, – говорила я Уинифред. – Не то что у тебя.
Привычка притворяться некомпетентной стала второй натурой, я и не задумывалась. Что до Уинифред, то ей моя беспомощность уже не казалась удобной.
– Ну, разумеется, тебе нужно немного постараться, – отвечала она.
Тогда я предъявляла список погибших растений.
– Зато камни хороши, – прибавляла я. – Может, назовем это скульптурой?
Я подумывала, не съездить ли к Лоре одной. Оставить Эме с новой няней, которую я про себя называла мисс Мергатройд, – все наши слуги были для меня Мергатройдами: все в сговоре. Нет, нельзя – няня донесет Уинифред. Можно плюнуть на всех – улизнуть утром, взять Эме с собой; сядем на поезд. Но куда ехать? Я не знала, где Лору держат, где ее прячут. Говорили, что клиника «Белла-Виста» находится на севере от Торонто, но
Однажды Ричард вернулся домой рано. Вид у него был взволнованный. Лоры в клинике больше нет, сказал он.
Как это, удивилась я.
Пришел какой-то мужчина, ответил Ричард. Назвался адвокатом Лоры, сказал, что защищает ее интересы. Доверенный, он сказал – доверенный попечитель мисс Чейз. Он оспаривал правомочность ее помещения в клинику. Угрожал судом. Известно ли мне что-нибудь?
Нет, неизвестно. (Я сидела, сложив руки на коленях. В лице – удивление и некоторый интерес. Никакого ликования.) А потом что, спросила я.
Директора в клинике не было, персонал смутился. Лору отпустили под опеку этого человека. Решили, что семья захочет избежать скандала. (Адвокат говорил, что он этого так не оставит.)
Что ж, сказала я, пожалуй, они поступили правильно.
Да, согласился Ричард, вне всякого сомнения. Но была ли Лора в
Не знаю ли я случайно, где она?
Я не знаю.
Она со мной не связывалась?
Не связывалась.
Если свяжется, я поставлю его в известность тут же?
Тут же. Именно этими словами я отвечала. Подлежащего в этих фразах не было, так что, говоря технически, я не лгала.
Благоразумно выждав некоторое время, я отправилась на поезде в Порт-Тикондерогу посоветоваться с Рини. Я выдумала телефонный звонок: Рини плохо себя чувствует, объяснила я Ричарду, и хочет успеть со мной повидаться. Я дала понять, что Рини лежит на смертном одре. Она хочет посмотреть фотографию Эме, вспомнить старые времена, сказала я. Это самое малое, что я могу для нее сделать. Все-таки она практически нас воспитала. Меня воспитала, поправилась я, желая отвлечь Ричарда от мысли про Лору.
С Рини я договорилась встретиться в кафе «У Бетти». (У нее завелся телефон, она держалась молодцом.) Так будет лучше, сказала она. Рини по-прежнему работала в кафе неполный день, но мы можем увидеться после работы. У кафе новые хозяева, сказала она; прежние не одобряли, когда служащие после смены платили как клиенты, даже если платили, а новым нужны любые клиенты, способные платить.
Кафе сильно опустилось. Полосатый навес исчез, темные кабинки потрескались и истерлись. Пахло не свежей ванилью, а прогорклым маслом. Я поняла, что слишком вырядилась. Не надо было надевать белую лисью горжетку. Учитывая обстоятельства, красоваться нечего.
Рини мне не понравилась – пухлая, пожелтевшая, тяжело дышит. Может, и вправду больна. Я размышляла, удобно ли спросить.
– Хорошо, когда стоять не надо, – сказала она, садясь в кабинке напротив меня.
Майра – сколько тебе тогда было, Майра: три, четыре года, уже сбилась, – Майра была с ней. Щечки горят от возбуждения, глаза круглые и чуть навыкате, словно ее кто-то нежно душил.
– Я ей все про вас рассказала, – ласково заметила Рини. – Про вас обеих.
