Может, надо было протянуть к ней руки. Обнять ее. Заплакать. А потом сесть рядом и рассказать вот эту историю. Но я этого не сделала. Шанс был упущен, и я горько об этом сожалею.
Всего через три недели Эме упала с лестницы. Конечно, я оплакивала ее. Она была моей дочерью. Но, признаюсь, я оплакивала маленькую Эме. Я оплакивала Эме, какой она могла бы стать, оплакивала ее погибшие возможности. Но больше всего – свои ошибки.
После смерти Эме Уинифред железной хваткой вцепилась в Сабрину. Владение почти равно праву владеть, а Уинифред объявилась раньше меня. Она умыкнула Сабрину в свой нарядный особнячок в Роуздейле и в мгновение ока объявила себя законной опекуншей. Я подумывала, не начать ли схватку, но было ясно, что повторится история с Эме: я обречена проиграть.
Когда Уинифред завладела Сабриной, мне не было шестидесяти; я еще водила машину. Время от времени я ездила в Торонто и шпионила за внучкой, точно сыщик из старых детективов. Я слонялась возле ее начальной школы – ее новой школы, ее новой привилегированной школы, – хотела увидеть ее и убедиться: с ней все в порядке, несмотря ни на что.
Например, я была в универмаге как-то утром, когда Уинифред повела Сабрину в «Итон» за нарядными туфельками – через несколько месяцев после того, как присвоила девочку. Не сомневаюсь, остальную одежду Уинифред покупала сама, не советуясь с Сабриной, – это на нее похоже, – но туфли нужно примерить, и почему-то Уинифред не доверила эту задачу прислуге.
Шел рождественский сезон – колонны в универмаге увиты искусственным остролистом, венками с позолоченными сосновыми шишками; на дверных косяках – колючие нимбы алого бархата, и Уинифред, к своей досаде, угодила в разгар рождественских песнопений. Я стояла в соседнем проходе. Моя одежда отличалась от прежней – старое твидовое пальто и низко надвинутый на лоб платок, поэтому, даже глядя мне в лицо, Уинифред меня не узнала. Должно быть, приняла за уборщицу или иммигрантку, охотницу за дешевизной.
Уинифред, как обычно, разоделась в пух и прах, но все равно выглядела довольно потрепанной. Что ж, ей вот-вот стукнет семьдесят, а в определенном возрасте такой макияж превращает в ходячую мумию. Зря она не откажется от оранжевой помады, ужасно неестественный цвет.
Я видела, как напудренная кожа гневными морщинами собралась меж бровей, как напряглись нарумяненные щеки. Уинифред волокла Сабрину за руку, протискиваясь сквозь хор громоздких покупателей в зимних пальто; ей наверняка было отвратительно это неумелое, увлеченное пение.
А Сабрина хотела послушать музыку. Она тянула назад, повисая мертвым грузом, как дети умеют – сопротивляются, не показывая сопротивления. Ее рука тянулась кверху, словно у прилежной ученицы, которая хочет отвечать, но она корчила рожи, как чертенок. Ей, наверное, было больно. Выступать, заявлять. Держаться.
Пели «Доброго короля Вацлава». Сабрина знала слова: я видела, как шевелятся ее губы. «Ярко луна светила в ту ночь, мороз был жесток и зол, – пела она. – Вдруг на тропе появился бедняк – он за хворостом ше-ол».
Это песня о голоде. Сабрина явно ее понимала – еще помнила, что такое быть голодной. Уинифред дернула ее за руку и нервно огляделась. Она не видела меня, но чувствовала – так корова за прочной изгородью чует волка. Но коровы все же не дикие: привыкли, что их охраняют. Уинифред была нервозна, но не испугана. Даже если я пришла ей на ум, она, несомненно, считала, что я где-то далеко, милосердно убрана с глаз, в полном забвении, которому она меня предала.
Я еле справилась с желанием схватить Сабрину и бежать. Я представляла, как истошно завопит Уинифред, когда я начну продираться меж невозмутимых посетителей, так уютно поющих о жестоком морозе.
Я держала бы Сабрину очень крепко, не споткнулась бы, не уронила. Но далеко мне не убежать. Тут же схватят.
Тогда я вышла на улицу и все бродила, бродила, опустив голову и подняв воротник, я исходила весь центр города. С озера дул ветер, мело. Был день, но из-за низких облаков и снега сумрачно; автомобили медленно катили по заснеженным мостовым, их задние фары удалялись от меня глазами пятящихся горбатых зверей.
Я сжимала пакет – не помню, что я купила, – и была без перчаток. Наверное, обронила в магазине, в толпе. Но холода не чувствовала. Помнится, однажды я шла с голыми руками в пургу и ничего не замечала. Такое бывает, когда ты охвачена любовью, ненавистью, ужасом или просто гневом.
Я раньше часто воображала одну картину – да, в общем, и сейчас. Довольно нелепую, хотя зачастую такими видениями мы и творим наши судьбы. (Еще увидишь, с какой легкостью я перехожу на этот напыщенный язык, вроде «
