Война все продолжалась – работающий без устали мотор. Тоскливое постоянное напряжение измучило людей. Будто слушаешь, как кто-то в предрассветной мгле скрипит зубами, а ты ночь за ночью мучаешься бессонницей.
Случались и маленькие радости. От нас ушел мистер Мергатройд – его призвали в армию. Тогда я и научилась водить машину. Пользовалась одним из наших автомобилей («Бентли», кажется), и Ричард оформил его на меня – так мы получали больше бензина. (Бензин, естественно, тоже нормировался, хотя для таких людей, как Ричард, делались поблажки.) Автомобиль дал мне больше свободы, хотя такой свободы мне уже было не нужно.
Я простудилась, простуда обострилась бронхитом – той зимой все болели. Я выздоравливала несколько месяцев. Все время лежала в постели и грустила. Кашель не отпускал. Я больше не ходила смотреть кинохронику – речи, сражения, бомбежки, разорения, победы, даже вторжения. Волнующие времена (так нам говорили), но я потеряла к ним интерес.
Конец войны был не за горами. Приближался с каждым днем. И вот наступил. Я помню тишину, когда окончилась предыдущая война, и потом звон колоколов. В ноябре; лужицы затянул лед. Сейчас была весна. Парады. Декларации. Трубы.
Но закончить войну не так просто. Война – громадный костер, пепел разносится далеко и оседает медленно.
Сегодня я дошла аж до Юбилейного моста, а на обратном пути свернула в кондитерскую, где съела почти треть апельсинового хвороста. Громадный ком муки и жира забил мне артерии илом.
Потом я отправилась в туалет. Средняя кабинка была занята, и я стала ждать, отворачиваясь от зеркала. С возрастом кожа тончает – видны все вены, все прожилки. А ты сама становишься толще. Трудно вспомнить, какой же ты была без этой кожуры.
Наконец дверца открылась, и из кабинки вышла девушка – смуглая, в чем-то мрачном, глаза подведены черным. Она вскрикнула, а потом рассмеялась:
– Извините, я не думала, что здесь кто-то есть. Вы подкрались.
Она говорила с акцентом, но была своя. У них одна национальность – молодость. А вот я теперь чужая.
Последняя запись – золотистым фломастером:
Ниже – зеленым:
И еще ниже – оранжевым:
Тоже неверная цитата.
Официально война закончилась в первых числах мая – то есть закончилась война в Европе. Лору только это и занимало.
Она позвонила через неделю. Утром, через час после завтрака, рассчитав, что Ричарда дома нет. Я ее не узнала, я давно устала ждать. Я сначала решила, что звонят от портнихи.
– Это я, – сказала она.
– Где ты? – осторожно спросила я. (Как ты помнишь, она уже превратилась для меня в неизвестную величину – и, возможно, переменчивую.)
– Здесь, – ответила она. – В городе.
Она не сказала, где остановилась, но назвала перекресток, откуда я ее заберу. Тогда выпьем чаю, сказала я, решив отвести ее в кафе «Диана». Безопасно, народу мало – в основном женщины; меня там знали. Я сказала, что приеду на машине.
– О, у тебя теперь машина?
– Можно сказать. – Я описала автомобиль.
– Прямо колесница, – беспечно сказала она.
Лора стояла на углу Кинг и Спэдайна-авеню, где и обещала. Не самый приятный район, но Лору, похоже, это не смущало. Я посигналила, она помахала, подошла и села в машину. Я поцеловала ее в щеку. И тут же почувствовала себя предательницей.
– Не могу поверить, что ты здесь, – сказала я.
– И тем не менее.
Неожиданно я поняла, что сейчас разревусь; она же казалась беззаботной. Только щека прохладная. Прохладная и худая.
– Надеюсь, ты не сказала Ричарду. Что я здесь. Или Уинифред. Что то же самое.
– С чего бы? – ответила я. Она промолчала.
Я вела машину и не могла на Лору посмотреть. Пришлось сначала парковать автомобиль, идти в кафе, садиться за столик напротив нее. Тут наконец я могла вдоволь наглядеться.
Та и не та Лора, какую я помнила. Старше, конечно, – как и я, – но дело не в этом. Аккуратно, даже строго одета – серо-голубое простое платье с лифом в складку и пуговичками спереди; волосы сильно стянуты на затылке. Похудела, даже усохла, поблекла, но при этом как-то просвечивала: словно острые лучики пробивали кожу изнутри, словно шипы света вырывались наружу в колючей дымке, словно чертополох тянулся к солнцу. Трудно описать. (Да и доверять моему впечатлению не стоит: у меня уже портилось зрение, мне требовались очки, но я об этом еще не знала. Туманный свет вокруг Лоры – возможно, просто оптический обман.)
Мы сделали заказ. Она предпочла кофе, а не чай. Кофе будет плохой, предупредила я, из-за войны в таких местах хорошего кофе не бывает.
– Я привыкла к плохому кофе, – сказала она. Воцарилось молчание. Я не знала, с чего начать. Я не была готова спросить, что она делает в Торонто. Где она была все это время, спросила я. Чем занималась?
– Сначала жила в Авалоне, – ответила она.
