– От преследования. Его бы расстреляли. Кэлли Фицсиммонс знала, где он, и рассказала. Рассказала Ричарду.
– Я не верю.
– Кэлли была стукачкой, – сказала Лора. – Так Ричард говорил – что Кэлли его
Такое объяснение показалось мне просто захватывающим. И чудовищным, хотя имелась маленькая, крошечная вероятность, что это правда. Но, значит, Кэлли лгала. Откуда ей знать, где Алекс? Он постоянно переезжал.
Он, конечно, мог сам с ней общаться. Вполне мог. Наверное, Кэлли он доверял.
– Я выполнила свою часть сделки, – сказала Лора, – и все получилось. Бог не жульничает. Но потом Алекс ушел на войну. Уже после того, как вернулся из Испании. Так сказала Кэлли – я с ней говорила.
Я уже ничего не понимала. У меня голова шла кругом.
– Лора, – спросила я, – зачем ты сюда приехала?
– Потому что война кончилась и Алекс скоро вернется, – терпеливо объяснила она. – Если меня тут не будет, как он меня отыщет? Он не знает о «Белла-Виста», не знает, что я ездила в Галифакс. Он меня найдет только по твоему адресу. И передаст мне весточку.
У нее была железная уверенность истинно верующего человека, и я пришла в ярость.
Мне захотелось ее встряхнуть. Я на секунду закрыла глаза. Я увидела пруд в Авалоне, каменную нимфу, окунувшую ножку в воду; увидела жаркое солнце, сверкающее на зеленых листьях, что казались резиновыми; тот день после маминых похорон. Меня затошнило – слишком много сладкого. Лора сидела рядом на парапете, удовлетворенно напевая – в полной уверенности, что все хорошо, ангелы на ее стороне, потому что у нее с Богом идиотский секретный договор.
У меня от злости зачесались руки. Я помнила, что случилось потом. Я ее столкнула.
Сейчас я перехожу к тому, что мучит меня по сей день. Мне следовало прикусить язык, не открывать рта. Из любви солгать или придумать что-нибудь – что угодно, только не правду.
– Лора, мне тяжело это говорить, – сказала я, – но что бы ты ни делала, это не спасло Алекса. Алекс погиб. Его убили на фронте полгода назад. В Голландии.
Ее сияние померкло. Она страшно побледнела. Словно у меня на глазах застывал воск.
– Откуда ты знаешь?
– Я получила телеграмму, – сказала я. – Ее прислали мне. Он указал меня как ближайшую родственницу. – Я еще могла все изменить. Могла сказать:
Лора молчала. Только смотрела на меня. Сквозь меня. Бог знает, что она видела. Тонущий корабль, город в огне, вонзенный в спину нож. Но я узнала этот взгляд: она так же смотрела в тот день, когда чуть не утонула в Лувето, – в ее глазах, когда она уходила под воду, был ужас, холод, исступление. Сверкание стали.
Через мгновение она встала, протянула руку и взяла со стола мою сумочку, быстро и почти бережно, словно там лежало что-то хрупкое. Потом повернулась и вышла из кафе. Я не пошевелилась, не остановила ее. Она застигла меня врасплох, а когда я встала из-за стола, Лоры и след простыл.
С оплатой счета получилось неудобно – деньги остались в сумке, которую сестра, объяснила я, взяла по ошибке. Я пообещала завтра же возместить. Все уладив, я чуть не бегом бросилась к машине. Она исчезла. Ключи тоже лежали в сумке. Я не знала, что Лора научилась водить машину.
Я прошла пешком несколько кварталов, изобретая истории. Правду я рассказать не могла: Ричард и Уинифред расценят случай с машиной как еще одно свидетельство Лориной невменяемости. Скажу, что произошла авария, автомобиль отбуксировали в гараж, а мне вызвали такси. И только подъезжая к дому, я, мол, сообразила, что случайно оставила сумку в машине. Но беспокоиться не о чем, скажу я. Завтра утром я все улажу.
И я действительно вызвала такси. Миссис Мергатройд откроет дверь и расплатится.
Ричард не обедал дома. Уехал в клуб, ел скверную еду и говорил речи. Он теперь торопился – впереди маячила цель. Не только власть и богатство, как я теперь понимаю. Он хотел уважения – уважения, невзирая на то, что он из нуворишей. Он тосковал об этом, он этого жаждал; он хотел обладать уважением – не только молотом, но скипетром. Сама по себе эта цель презрения не вызывает.
В клуб, куда он сегодня отправился, допускались одни мужчины, иначе мне тоже пришлось бы идти, сидеть в заднем ряду, улыбаться, в конце речи аплодировать. А в такие дни я отпускала няню и сама укладывала Эме спать. Купала ее, читала на ночь, подтыкала одеяло. В тот вечер Эме на редкость долго не засыпала – видимо, чувствовала, что я чем-то взволнована. Я сидела с ней, держала за руку, гладила ей лоб и смотрела в окно, пока она не задремала.
