Митя подошел, присел на корточки рядом с диваном, взял у нее из рук свитер, который она крутила и мяла, положил в чемодан.
– Рита… – сказал он, снизу заглядывая ей в глаза. – Ну что ты бросаешься очертя голову? Ты в себя приди, а потом решишь.
– Я не могу! – Она даже зажмурилась, такой невыносимой была для нее сама эта мысль. – Я с ума сойду, если здесь останусь. Всё мне теперь… невыносимо!
И тут она все-таки расплакалась. Уткнулась Мите в макушку, и, держась за его плечи, вздрагивая, рыдала так долго, что даже икать начала. Все время, пока она плакала, он сидел на корточках перед нею, и плечи его были неподвижны, как камень.
Наконец Рита успокоилась – всхлипнула последний раз, шмыгнула носом.
– Ну вот, – пробормотала она, – у тебя теперь вся голова мокрая.
– Ничего.
Он быстро поднялся, вернулся на свой стул в углу и потер голову, но не макушку, а почему-то лоб – провел по нему ладонями и сжал ими виски. Она взяла свитер из чемодана, вытерла щеки, залитые слезами.
– Если бы мы тогда влюбились наоборот, – сказала Рита, – ты в меня, я в тебя, а Ирка и Игорь друг в друга, то всем нам было бы сейчас хорошо. Но уж как вышло. А ты почему здесь? – спросила она.
– Где – здесь? У тебя?
– Нет, вообще. В Меченосце.
– Так вышло.
Ей показалось, он хочет сказать что-то еще. Но он промолчал. Не дождавшись более вразумительного ответа, Рита пожала плечами.
– Странно, что ты никуда не поступал. И что теперь, в армию?
– Выходит. Экзамены везде уже кончились.
Это-то Рита знала. Она и сама никуда уже не поступила бы в этом году, но у нее была золотая медаль, и в Московский социальный университет ее поэтому приняли без экзаменов – вскочила в уходящий поезд. У Мити медали не было, но учился он хорошо, и странно, что не уехал поступать этим летом, не в Москву, так хотя бы во Владимир. Тем более и армия ведь… Ну, мало ли в чем дело. Захотел бы – сказал бы, а раз не говорит, выспрашивать не надо. Может, какие-нибудь семейные обстоятельства, а про семью свою он говорить не любит. Да и что про нее говорить, и так всем известно. Даже Ритина мама с ее интересом к сплетням только головой качает, когда речь заходит о его беспробудно пьющей мамаше. То-то Алексей ее и бросил, Гриневицкий-то, сбежал куда глаза глядят, а кто бы не сбежал, видишь, доча, как бывает, когда женщина сильно много про себя понимает, оно-то да, в молодости красавица была, думала, другого найдет, а вон что вышло, кому теперь нужна, ты на ус мотай, тоже фанаберистая…
Ничего она мотать на ус, конечно, не будет. Но никогда больше – никогда! – не позволит посторонним обстоятельствам руководить своей жизнью. Тем более таким непрочным обстоятельствам, как сердечная связь или ускользающие по бумаге линии…
Она объяснила бы все это Мите, но зачем? Ему со своими обстоятельствами надо разбираться, а не с чужими. О чем он думает сейчас, глядя на нее из угла непонятным этим взглядом? Точно не о том, как она намеревается построить свою жизнь.
Как ясно Рита видела сейчас взгляд, которым он смотрел на нее в тот день, в ту минуту!.. Будто спала пелена времени, и потому могла она теперь рассмотреть его глаза ясно, даже яснее, чем тогда, – зрачки продляются в ресницы, и получается от этого такой сильный, из глубины, взгляд, ни у кого она больше такого не видела, никогда…
Рита открыла балкон и, не входя в комнату, взяла с подоконника свою сумку. Блокнот она носила с собой всегда – вдруг понадобится что-нибудь записать, а айфон, например, в этот момент разрядится? А мягкий темный карандаш подходил ее руке лучше всего, поэтому был у нее в сумке тоже.
Она провела карандашом линию – абрис его лица. Ей казалось, что этот абрис изменился за годы, но нет, только казалось. Общая линия осталась прежней, тайна жизни хранилась в ней. И взгляд остался прежним – Рита удивилась, как легко ей удалось передать его сейчас на бумаге. Нет, не удивилась. Она знала теперь, почему это так.
Но что толку в ее запоздалом знании?.. Прошли ее лучшие годы.
– И Машеньку с собой взяла, да. Три часа как улетели. Я вот прибираюсь еще.
Эльмира смотрела с обычной своей равнодушной приветливостью. Но Мите показалось, что к этому выражению добавилось сейчас и сочувствие в его адрес. Это было ему крайне неприятно.
– А когда вернется? – спросил он.
– Сказала, сообщит. Только знаете, Дмитрий Алексеевич…
– Что? Ну, говорите, – поторопил он, поморщившись.
– Как по мне, Маргарита Николаевна скоро насовсем в Германию переберется.
– Почему вы так решили?
Он почувствовал, как сердце у него похолодело.
– Да так… Машеньку так собирала… Я говорю, комбинезончик потеплее бы взять, мало ли что прогноз хороший. А она: там все есть. Ну, есть так есть.
– Там действительно все есть, – пожал плечами Митя. – Если теплые вещи понадобятся, пойдет в магазин и купит.
– Она не про магазин говорила. А так… Про жизнь. И про свою тоже.
– Она вас уволила?
Может быть, он спросил об этом слишком резко. Эльмира поджала губы.
– Нет покамест, – ответила она. – Но я уже место на всякий случай подыскиваю.
– Не спешите.
