Митя даже огляделся. Конечно, ни в каком они не в доме, тем более английском. На Чистопрудном бульваре, где и были минуту назад.
– Не ищите! – Она опять засмеялась. Смех звенел колокольчиком. Да и сама она была похожа на летний полевой цветок. – У меня с собой.
– Что с собой? – не понял Митя. – Чай?
– Ага.
Она сняла с плеч рюкзачок и извлекла из него газовую горелку, маленький металлический чайник и полотняный мешочек.
– Вот. – Она потрясла мешочком. – А воду – сейчас!
Девочка взяла чайник и подбежала к ограде бульвара. Мимо театра «Современник» медленно ехала поливальная машина.
– Эй!
Она помахала водителю, перегнувшись через ограду. Машина остановилась. Девочка влезла на ограду и стала что-то говорить в приоткрытое окно кабины. Оттуда донесся смех, потом водитель вышел, взял у нее чайник…
– Вот, – сказала она, вернувшись к Мите, который так и стоял рядом с ее рюкзаком и горелкой. – Вода тоже теперь есть. Как тебя зовут? Меня – Маша.
– Дмитрий, – машинально представился он.
Необычная она какая! Или московские все такие?
«Нет, вряд ли все, – подумал он. – Очень странные вещи делает как само собой. И одета… странновато».
Одета она была в длинную льняную юбку, расписанную непонятными узорами, и в рубашку, похожую на ту, в которой ходил Лев Толстой, без подпояски, правда. На голове у нее была маленькая вышитая шапочка. Темно-золотые волосы то ли были завиты мелкими пружинками, то ли вились таким необычным образом сами.
Засмотревшись на все это, Митя не обратил внимания, что Маша разжигает свою горелку, и спохватился только, когда она уже поставила на нее чайник.
– Извини, – сказал он.
– За что? – удивилась она.
– Не помог тебе раскочегарить.
– Но это же я пообещала тебе чай.
Вода в маленьком чайнике вскипела почти мгновенно. Маша развязала полотняный мешочек и сказала:
– Это травы. С Алтая.
Она сняла чайник с горелки, бросила в него пригоршню травы из мешочка и спросила:
– Ты сладкий пьешь?
– Все равно.
– Давай тогда сладкий. Со стевией.
– С чем? – не понял Митя.
– Это сладкая трава.
Она извлекла из рюкзака две расписные чашечки без ручек, еще один мешочек, развязала его и бросила в чайник очередную щепотку травы, видимо этой самой стевии, потом накрыла чайник чем-то вроде расписного платка, тоже нашедшегося в ее рюкзаке, уселась на газон, скрестив ноги, и снизу вверх посмотрела на Митю.
– Я люблю угощать своих друзей, – сказала Маша.
«Но ведь я тебе не друг», – чуть было не возразил он.
Но не возразил. По Машиному взгляду, по всему ее облику было понятно: друг для нее каждый, кто попадется на пути. Даже не на жизненном, а просто на пути по Чистопрудному бульвару ранним утром.
– Ну вот и заварился. – Она разлила чай по чашкам. – Пей, Дима.
Его никогда не называли Димой. Но никогда и не было у него таких знакомых, как эта Маша. Она была совсем чужая, но с ней было легко, такой парадокс.
Маша достала из рюкзака бумажный сверток.
– И вот печенье, – сказала она. – Я его сама испекла. Без яиц.
– Почему без яиц?
Митя спросил об этом машинально. Рецепт его не интересовал, конечно.
– А я веган.
– Кто-кто?
Это он спросил уже с интересом.
– Веган. Не использую продуктов животного происхождения.
– А, вегетарианка! – понял Митя.
– Веган, – повторила она.
– А в чем разница?
– Вегетарианцы не едят мясо, а мы отказываемся от всего, ради чего эксплуатируют животных. Не только от еды – от шерстяной одежды, от меховой тоже. Ну и от кожаной обуви, конечно.
Она произнесла это вполне серьезно.
Митя много видел по-животному грубых людей. Людей, которые если отличались от животных, то лишь в худшую сторону, тоже видел немало. Но странных людей ему видеть не приходилось. Сидит на Чистопрудном бульваре девочка в расшитой шапочке, пьет чай из поливальной воды и говорит, что есть яйца – значит эксплуатировать курицу. Не странно ли?
– Спасибо. – Он сел рядом с ней на газон и взял с бумаги печенье. – Я голодный, если честно.
Печенье само имело вкус бумаги и голод удовлетворить, понятно, не могло. Да и воде с травой Митя предпочел бы крепко заваренный чай. Но он сам себе удивился бы, если бы высказал это Маше.
– Ты с работы идешь? – спросила она.
– Да.
Митя устроился на работу сразу же, как только нашел свою фамилию в списке поступивших. Иначе как бы он стал жить в Москве? Каждую вторую ночь он работал на стройке, сейчас вот здесь неподалеку, на Рождественском бульваре. Это его не тяготило: для сна ему требовалось не более пяти часов, такая всегда была особенность организма. Правда, сегодня было воскресенье, и он надеялся поспать после работы подольше.
– А я поссорилась с мамой, – сообщила Маша. – И ушла из дому. У тебя можно переночевать?
Переночевать у него было невозможно: в общежитие не пускали посторонних. Хотя…
– Можно попробовать, – сказал Митя. – Только это далеко. В Гольянове. И не в квартире – в общаге.
– Да мне все равно, – улыбнулась Маша. – Я только на одну ночь, не думай. Потом уеду куда-нибудь. Я тебя не ограблю. Могу паспорт показать.
На это предложение он только усмехнулся. Как и на предположение, что Маша может его ограбить.
