На балу Пушкин первым подошел к Наташе и пригласил ее на вальс. Наташа побледнела и что-то невнятно пробормотала. Александр Сергеевич, понял это как согласие, и чтобы не быть назойливым отошел. Вальс был третьим танцем. Время до него еще было.
— Что с тобой? — подошла к Наташе, Катя Малиновская, — ты так побледнела, — и встревоженно: Александр Сергеевич тебя обидел? — свирепо, — Ну я ему сейчас всё выскажу,
— Он пригласил меня на вальс, — давя слезы прошептала Наташа, — а у меня башмаки изорваны, все увидят, будут злословить, что я нищая, а Александр меня бросит,
— У нас один размер, я тебе свои отдам, у меня новые, специально для этого бала купила, — сузив глаза сказала Малиновская, решительно взяла Наташу под руку и повела в дамскую комнату. Девушки быстро поменялись обувью.
На изъявления благодарности Катя заявила:
— Ничего, Наташа, придет время сочтемся.
Сочлись. Ваша светлость! Княгиня Екатерина Алексеевна Долгорукая, урожденная Малиновская, это удивительно, но Вы со своими новыми башмачками доброй феей вошли в историю любви Натальи Николаевны и Александра Сергеевича, а значит и в историю золотого века русской поэзии.
А пока Наташа в девятнадцатом веке танцевала с Пушкиным на балу и была почти счастлива.
Весной землю пора пахать и сеять жито, а жито-это жизнь. Весна, это время, когда Госпожа Жизнь, радует людей теплом, волнует и горячит им кровь, дурманит страстью и толкает на безрассудства. А уж расцветающий апрель как юная девушка благоухает надеждой на любовь и счастье.
— Вы только посмотрите, кого он своим сватом выбрал, — в апреле 1829 года ворчала маменька, — никакого такта, никакого уважения. Граф Толстой-Американец[87], этот бессердечный авантюрист, картежник, мот, бретер, да еще и женат на цыганке.
Обернулась к Наташе,
— Пушкин просит твоей руки, — с привычным раздражением сказала она, — что скажешь?
Наташа мило покраснела и легонько вздохнула, чуть закружилась голова, она знала, знала, что он ее любит и зовет разделить судьбу, не его судьбу, не ее, а их общую.
— Тихоня и вечно ты отмалчиваешься, — не дав и слова сказать дочери заявила Наталья Ивановна, и продолжила, — у него нет состояния, нет службы, он под надзором полиции, он безбожник.
Наташа всхлипнула, сестры смотрели на нее. Катя с завистью, ее никто не сватал, Саша с сочувствием.
Сыновей на этот семейный совет Наталья Ивановна не пригласила.
— Таша, — неожиданно мягко заговорила Наталья Ивановна, — я знаю, что бываю излишне строга к тебе, но я хочу тебе только добра. Ты еще юна, очень красива, зачем тебе так рано замуж?
Наталья Ивановна Гончарова подошла к дочери нежно погладила ее по голове.
— Иногда семейная жизнь превращается в ад, — с горечью сказала она, — вы видите, что стало с вашим отцом и со мной. А я тоже мечтала о счастье.
Наташа заплакала, Катя заплакала, Саша заплакала, маменька заплакала. Четыре женщины семьи Гончаровых ревели, а там в дальней закрытой комнате отдельного флигеля смеялся душевнобольной Николай Афанасьевич Гончаров.
— Подождем партию получше, да и старших сестер надо замуж выдать, — вытерев слезы, сказала, как отрезала Наталья Ивановна.
— Мы почти бесприданницы, — вступилась за младшую сестру Александра Николаевна, — дедушка наш мот, бабушка сумасшедшая, папенька душевно больной, а вы маменька тоже не из Рюриковичей, надо брать что предлагают, а не воротить нос.
Мать и дочь смотрели друг на друга, и воля Александры Николаевны, ее доставшаяся от прадеда купеческая хватка, оказались сильнее, Наталья Ивановна быстро успокоилась.
— Согласия на брак не дам, но и отказывать не буду, — решила она,
— Это как? — удивилась Катя,
— Я дверь в залу оставлю приоткрытой, — усмехнулась госпожа Гончарова, — услышите.
И вышла в залу где ее решения дожидался граф Федор Иванович Толстой, Американец как его назвали в свете.
— Граф! — торжественно заговорила Наталья Ивановна, обращаясь к вставшему со стула свату, — Передайте Александру Сергеевичу, что мы благодарны ему за высокую честь, которою он нам оказал,
С замиранием сердца слушала в комнате слова маменьки Наташа, ее сестры тоже ловили каждое слово.
— Но, — взяла паузу, Наталья Ивановна и мягко продолжила, — Наташа ещё так молода, неопытна, она не готова к семейной жизни, ей надо удостовериться в своих чувствах и …
Толстой Американец стоял напротив этой женщины, еще сохранившей остатки былой красы, дерзко смотрел ей в глаза и думал: «Жаль, что ты баба, а то вызвал бы к барьеру и прострелил башку».
Наталье Ивановне, вступившей в медовую женскую пору, было всего чуточку за сорок лет и интерес к мужчинам она не утратила, дерзкий взгляд графа ее смутил и раззадорил.
— И… — замешкалась она и ей захотелось в другой обстановке посмотреть татуировки на теле графа, о которых сплетничали ее светские подружки.