Сразу же открыл дверь, но Эйнар толкнул меня и ворвался в комнату, заставленную деталями и инструментами. В ванне с азотным коктейлем отдыхала Лукреция, уйдя в режим энергосбережения.
— Тим, это что такое? — выпалил он в ярости.
— Мой синтетик, — растерянно ответил я.
— Ты мне не пизди тут! Она нихера не твоя! Почему эта помойка спит в твоей ванне?! Ты из-за нее связался с Медным?!
— Эм… Я купил у его людей детали…
— Ты купил у него наноботов! Он мой конкурент! Он уже вышел на тебя!
— Разве он знает про меня?
— Он может узнать через тебя про меня! И тогда меня уволят из корпорации! Если я потеряю работу, то ты будешь первый, к кому я приду. Медный давно хочет поднасрать мне, он не упустит ни единого шанса!
— Я не думаю, что тебя…
— Слушай, а ты зачем её чинишь? Ты что, влюбился в хлам?! — он схватил меня за воротник и придавил к стене. — Это программа, Тим! Красивая коробочка с предсмертными глюками! Я видел таких, как ты. Человек любит по-настоящему. И умирает от этой любви тоже по-настоящему! Тим, опомнись! Это всё равно, что влюбиться в холодильник!
Я не отводил взгляд.
— Она не просто синтетик. Она — настоящая душа, сознание человека. Я не предам её.
— Пойми, через месяц начнутся проверки, — он ткнул пальцем в мою грудь. — У неё нет чипа анонимности, и ты её не покупал. Они найдут вас. Её утилизируют, а тебя отправят в радиационные шахты.
— Уходи, Эйнар.
— Я-то уйду. Только ты пожалеешь, что не послушался меня. Скоро примут закон. И ты поплатишься жизнью за связь с этим дерьмом!
Эйнар вышёл, резко хлопнув дверью. Я рванул в ванну и разбудил Лукрецию. Она коснулась моей руки — её пальцы дрожали, как листья в ураган:
— Я всё слышала. Отвези меня обратно. Избавься от меня, пока не поздно.
— Нет.
Я припал к её губам, не в силах больше сдерживаться. Она тут же ответила мне. Её губы были как замёрзший металл — гладкие, отполированные временем до матовой тусклости. Я прикоснулся осторожно, боясь сломать хрупкую иллюзию. Холод пронзил рот, пополз вниз по горлу, но будто внутри меня вспыхнуло короткое замыкание — искра между оголёнными проводами сердца и души. Голова закружилась, ноги стали ватными. Тихое гудение процессора вибрировало на моих зубах. Запах озона. Когда я отстранился, на её щеке мигнул голубой индикатор — сбой эмоционального модуля.
Я столько раз целовал обычных женщин, но этот поцелуй был самым настоящим.
Эйнар продолжил работать со мной, но наши отношения стали механическими. Он просто писал нужные детали и назначал дату, я просто выполнял и привозил заказы к какому-то гаражу. Мы больше не виделись лично, я перестал ходить в бар. Всё свободное время проводил рядом с Лукрецией.
Мы существовали в странном симбиозе боли и нежности. По утрам, когда смог за окном густел до нефтяной черноты, я будил её, вливая в горловую щель стакан отработанного хладагента. Она просыпалась с кашлем — резкими звуками, напоминающими замыкание проводки.
— Доброе утро, доктор, — голос её скрипел, пока не прогреется речевой модуль.
Мы выработали ритуал: я ежедневно смазывал её суставы, пока она пересказывала новости с запретных частот.
Её прошлое вылезало обрывками. Однажды, вставляя новый фоторецептор в глазницу, я случайно задел пучок нейронных связей.
— Осторожнее! — она засмеялась, и смех неожиданно превратился в рыдание. — Он… Он заставлял меня держать раскалённые угли от кальяна во рту. Говорил, хочет увидеть, плавятся ли синтетические зубы.
Я выронил пинцет. Она поймала его дрожащими пальцами и вложила обратно в руку.
— Не бойся. Я уже не чувствую температуры, — на экране диагностики всплыло предупреждение: «Эмоциональный модуль — критическая перегрузка».
Мы научились любить в перерывах между ремонтами. Она смеялась, когда я ронял инструменты или что-то делал не так. Я приносил с чёрного рынка жизненно необходимые детали.
Однажды мне удалось вытащил из грудной клетки древнего синтетика-дворника аудиочип с музыкой XXI века. На корпусе красовалась наклейка с полустёртым черепом и скрещёнными гитарами.
— Ого, что это? Аудиочип? — через прикосновение она подключила карточку к своему динамику. Стена звука ударила по барабанным перепонкам: визг меди, рёв, будто все демоны ада вырвались на свободу. Я знал, что раньше была другая музыка, но никогда не слышал прежде…
Лукреция дёрнула головой, как пойманная на краже.
— Это моя любимая песня, это рок! «Smells Like Teen Spirit». 1991 год, — её голос внезапно стал чётким, профессорским: — 146 BPM, диссонирующие аккорды, вокальная партия с эффектом разрушения…
Я одёрнул её руку, запись выключилась. Тишина взорвалась гулом вентиляторов.
— Откуда ты…?
— Я… Я помогала проектировать систему аудиопрограммирования, — она провела пальцем по шраму на шее, откуда торчали провода. — Тот, кому я принадлежала… Он был одержим нейролингвистикой.
Она щёлкнула ногтем по чипу, и музыка сменилась текущей поп-волной: монотонный бит, голос-робот, повторяющий едва слышное «соблюдай правила».