И когда в одиннадцатом часу вечера Николай Фёдорович Караваев, услышав телефонный звонок, снял трубку и узнал от жены, что сегодня она не придёт ночевать домой, это не явилось для него неприятным сюрпризом: слава Богу! Не разрыв, а очередной загул! И, надо надеяться, не чреватый опасными последствиями. Роман с шестнадцатилетним мальчиком — не серьёзно. Вернее, чувства к нему у Леночки наверняка самые серьёзные — ведь бедная девочка ни с кем не может переспать без «безумной любви»! — однако в перспективе… нет, разумеется! Чтобы тридцатитрёхлетняя женщина вышла замуж за шестнадцатилетнего… не в России! Во всяком случае — не его жена. В глубине души — несмотря на образование — крестьянка. Какой бы эмансипированной «бизнесвумен» она ни старалась выглядеть внешне.
…Пока Окаёмов с интересом рассматривал заговорившего с ними мужчину — невысок, худ, бледен — нетерпеливый задиристый Михаил немедленно перешёл в атаку:
— Какие, к чертям собачьим, Тёмные Силы?! Насмотрелись американских «ужастиков» — ну, где маньяки, покойники, упыри, вампиры — и теперь, бля, как дети! Верят во всякий вздор! Ещё бы — очень удобно! Вместо того, чтобы искать тех алкашей, которые убили Лёху, свалить всё на инфернальные силы! Скоро — вообще! В милиции о причинах смерти станут писать: задушен русалкой! Разорван оборотнем! Погиб от потери высосанной вампиром крови! А что — очень удобно! Искать никого ни хрена не надо! Хотя — нет! Надо! Русалок, ведьм, колдунов, масонов, еретиков, «голубых», вампиров! Новых, значит, врагов народа! Ну, этих-то голубчиков наша доблестная милиция начнёт отлавливать косяками! При её-то «гуманных» методах! А в Думе какой-нибудь господин-товарищ Адско-Райский — в душе не просто садист, а маньяк-убийца — толкнёт закон о смертной казни для этих мерзавцев! Да ещё — на костре! Из соображений высшего гуманизма — чтобы, значит, очистились перед смертью! Муками искупили грехи перед идущей в «светлое капиталистическое завтра» Россией! Или — в «коммунистическое»! Один хрен! Для господ-товарищей адско-райских не важно куда — главное, чтобы Россия шла, а они её погоняли! Сидя на шее у вымирающего народа!
Пламенное красноречие опьяневшего от собственных слов художника захватило не только Льва Ивановича, но и спровоцировавшего эту темпераментную филиппику незнакомца. Дождавшись паузы в Мишкином монологе, он обратился сразу к обоим — Плотникову и Окаёмову:
— Извините, что вмешался в ваш разговор, но, по-моему, это важно. Да, меня зовут Павел Савельевич. Вас, — кивок в сторону художника, — я знаю. Вы — Михаил Андреевич. А вы? — быстрый поворот головы в направлении Окаёмова, — если представитесь, буду весьма признателен…
«Ни хрена себе, китайские церемонии! Вежливость на грани фантастики! Или — утончённого хамства!», — мелькнуло в голове у астролога, но поскольку к странностям человеческого общения, консультируя многочисленных «незнакомок», он уже был приучен, то, не задумываясь, ответил в соответствующей манере:
— Лев Иванович Окаёмов. Прошу, как говорится, любить и жаловать.
Не привыкший к «дипломатическому» этикету Михаил в недоумении посмотрел сначала на Окаёмова, затем на подошедшего к ним маленького чернобородого человечка и, передумав драться, — слишком уж хилым показался ему возможный противник — произнёс, будто хмыкнул, нечто неопределённое:
— Ну, бля, вообще! Ты… вы… вы, Павел, — споткнувшись на местоимении, художник решил пожертвовать отчеством, — совсем! Меня, понимаешь, знаете, а я — ни фига! Без понятия! Хотя… — Михаил пристально всмотрелся в будто бы виденное им лицо, — физиономию вашу — да! Кажется — припоминаю! Точно! Зимой — в мастерской у Лёхи! Он как раз этого деятеля, — жест в сторону портрета Ильи Благовестова, — ну, историка, значит, вашего! Две недели — как заведённый! Писал каждый день часа, наверное, по четыре! И при этом ни хрена не пил! Представляешь, Лев — все две недели?! А мне — до зарезу опохмелиться! Нет, Лев, это вообще! Захожу, значит, к Лёхе, он за мольбертом, на стуле Ильи — позирует — а на диване Павел и с ним ещё. Здоровенный такой, лохматый — сидят, пришипились. А-а, вспомнил — Пётр! Я ещё — ну, относительно Петра и Павла — что-то тогда сморозил. Глупость, наверное… нет, Лев, ты послушай, что дальше! Лёха достал бутылку, бутерброды какие-то, а сам — отказался!!! Я прямо-таки обалдел — ни хрена себе! Ну, эти сектанты — ладно! Но чтобы Лёха?! Я, значит, хлопнул рюмки две или три — и побыстрей свалил… Среди трезвенников — какая, к чертям, опохмелка… Так вот и познакомились… А ведь точно! — Михаил вновь пристально посмотрел на Павла и медленно перевёл взгляд на картину: — Этот портрет Алексей написал раньше всего. Ещё — до нового года. А «Цыганку» — после. Надо же! Как всё смешалось…
У Окаёмова на языке завертелась натужная острота, но не успела оформиться во что-нибудь членораздельное — отозвался Павел:
