Преодолев образовавшуюся воронку, Окаёмов, всё ещё влекомый за руку Михаилом, резко, будто споткнувшись, остановился: на противоположной торцевой стене исходил белыми струями дыма с пробивающимися то тут, то там язычками странного розовато-зеленоватого пламени большой, вытянутый по горизонтали прямоугольник — вероятно, картина.
Лев Иванович ещё не успел ничего понять, как, оглушительно заорав, — у-у, бляди! «Фантасмагория»! — Михаил бросился к гибнущему шедевру. Схватил с краю пылающее полотно, с воплем «… твою мать!» отдёрнул обожжённые руки, кинулся к окну, сорвал штору и, вернувшись к горящей картине, попытался сбить огонь — зеленоватые язычки заплясали гуще, сильнее повалил белый дым, у астролога запершило в носу и в горле, из глаз покатились слёзы.
Михаил, сообразив, что так он не тушит, а наоборот, раздувает пламя, намотал штору на руки и, опять ухватив за край, стал дёргать картину из стороны в сторону — намереваясь уронить на пол горящий холст. Мгновенно оценив этот замысел, Лев Иванович сдёрнул вторую штору и, захватив полотно с другого края, стал помогать художнику. Однако прочный синтетический шнур не поддавался, по счастью, разогнулись удерживающие картину гвозди — так и не увиденная Окаёмовым «Фантасмагория» оказалась прижатой к полу пылающей лицевой стороной. Увы — то ли мешала рама, то ли этому дьявольскому огню вообще не требовалось кислорода, но розовато-зеленоватые язычки заплясали, как ни в чём не бывало, по оборотной стороне картины. На глазах у астролога прожигаемое полотно стало обугливаться, Михаил, зверски ругаясь матом, опять попробовал пустить в ход бесполезную штору, и в этот критический момент появился Павел — с раздобытым где-то огнетушителем в руках. И — что самое удивительное! — исправным: густая струя пены накрыла не только уничтоженный, видимо, полностью шедевр Алексея Гневицкого, но и частично Мишку — комкающего в обожжённых руках жёлтую тряпку и от боли, обиды, злости тянущего на одной ноте классическое в безысходных ситуациях троесловие: суки, бляди, ублюдки…
Против огнетушителя адское пламя не устояло; подвывающий Мишка, выстрадав боль, затих; Окаёмов услышал другие звуки и голоса: скрип открываемых кем-то оконных створок, хлюпанье оседающей пены и, главное, возбуждённый говор множества вновь осмелевших посетителей выставки:
«Это же надо!», «чёрт!», «ни хрена себе!», «а Мишка — герой!», «конечно — поджог!», «что — на глазах у всех?!», «о…еть можно!», «да нет — пыхнула сама по себе! как в кино!», «висела, висела — и вдруг белый дым!», «Михаил, слышишь?», «нет — ни фига!», «водки, водки ему налейте!», «нет, правда!», «а где её суку взять?!», «где, где — в…!», «ух ты — бутылка!», «Миша, давай из горлышка!», «какие пожарные?!», «да вот же стакан!», «и этому — другу — тоже налейте!», «правда, приехали!», «эй, осторожней!», «где тут у вас м…ков горит?»
Последняя, произнесённая пренебрежительно-властным голосом, фраза вернула чувство реальности не только астрологу, но и художнику — поднявшись с колен и, как жёлтое знамя, держа в руке остатки многострадальной шторы, Михаил, явно напрашиваясь на ссору, вызывающе заговорил с приехавшими пожарниками:
— Уже, бля, сгорела! Пока вы х…плёты м…дохались где-то там!
Возглавлявшему пожарный расчёт молодому черноусому лейтенанту Мишкин ответ пришёлся в самую масть — осклабившись в белозубой улыбке, он мечтательно то ли спросил, то ли озвучил декларацию о намерениях:
— А в морду хочешь? Или тебя говнюка из брандспойта полить немножечко? Чтобы остыл зараза?
Подобно пришпоренному коню Михаил рванулся в драку, но Окаёмов с Павлом и Юрием удержали художника, — Миша, не связывайся, он же при исполнении, смотри — нарвёшься, — и далее в том же роде. В сильных руках товарищей Михаил быстро обмяк и без сопротивления позволил увести себя вниз, в оставшуюся у Союза Художников комнату на первом этаже.
Однако, уведя Плотникова подальше от греха, Лев Иванович поспешил вернуться на место случившегося пожара — в чём дело? Не могла же, действительно, картина загореться сама по себе? Так не бывает!
Те же самые вопросы Окаёмов, вернувшись, услышал из уст лейтенанта, который, всё более раздражаясь, задавал их свидетелям таинственного самовозгорания — то и дело указывая рукой на совершенно чёрный, местами полопавшийся холст.
Теплившаяся у Льва Ивановича надежда увидеть хотя бы кусочек Алексеевой «Фантасмагории», едва только он понял, что полотно теперь лежит уже вверх лицом, тут же оставила астролога: картина погибла полностью. До последнего квадратного миллиметра. Будто Алексей Гневицкий писал её не обычными масляными красками, а каким-то хитрым самовоспламеняющимся составом.
Тем временем явилась милиция, и капитан, представившись старшим оперуполномоченным Огарковым, удалил из пострадавшего помещения всех посетителей выставки — за исключением непосредственных свидетелей таинственного возгорания: кого надо, допросим, а сейчас, уважаемые граждане, не толпитесь в зале, не мешайте работать.
