— Ну вот, Михаил Андреевич, и вспомнили. И меня, и Петра Семёновича. Действительно — в мастерской у Алексея Петровича. И я, и Пётр Семёнович, и Илья Давидович имели честь познакомиться с вами. Только, простите, никакие мы не сектанты. Это отец Игнатий — отпусти мне, Господи, грех злословия! — распространяет такие слухи. У него, понимаете ли, с Ильёй Давидовичем разногласия относительно некоторых церковных догматов… ну, насчёт природы греха…
— Не-е, Лев, ты только послушай! — комически ужаснулся художник. — Не пьют, не курят, затевают богословские споры — и ещё не сектанты?! Да самые что ни на есть махровые! Баптисты, адвентисты, пятидесятники — уж не знаю кто, но сектанты точно! А может быть — из каких-то новых. Ведь их сейчас — как грибов после дождя! Так, понимаешь ли, нас тёмных спасать и рвутся! А сами — не пьют, не курят… А Христос, между прочим, от хорошего вина не отказывался…
Этот неотразимый аргумент против сектантства развеселил астролога, и, подыгрывая Мишке, он с деланным изумлением обратился к Павлу:
— Не может быть! Надеюсь, Павел Савельевич, Михаил что-то напутал? Чтобы из каждого окошка выглядывало по сектанту — такого Россия не переживёт! Вы же знаете: не пить — для русского — не быть… это же однозначно.
Однако Павел или вовсе не обладал чувством юмора, или, считая его неуместным в данном разговоре, не пожелал принять легкомысленных шуток астролога и художника, а заговорил с самыми что ни на есть серьёзными интонациями — даже с некоторым, не понравившимся Окаёмову, отблеском фанатизма в глубине тёмно-карих глаз.
— Лев Иванович, извините, но мы, кажется, отвлеклись от сути. Когда я заговорил о Тёмных Силах, которые, по моему мнению, погубили Алексея Петровича, то, конечно, не имел ввиду выплеснувшийся на нас в последние годы зубодробительный голливудский вздор. Всех этих ходячих мертвецов, вампиров, и прочих, якобы инфернальных, выродков. Которые, в союзе с инопланетными монстрами, сладким ужасом завораживают сердца детишек. Маленьких или больших — не суть. И в этой связи, Михаил Андреевич верно подметил опасность распространения подобного мировосприятия — ну, когда размываются все границы между реальностью и фантастикой — действительно: так, в конце концов, можно докатиться до сожжения ведьм и еретиков. Социальная, знаете ли, паранойя. Хотя… мне лично как-то не приходило в голову посмотреть под таким углом на эту дешёвую «мистику»… а следовало бы… ведь я по профессии — как раз! — социолог…
— Подумаешь, бином Ньютона, — расхожей фразой из «Мастера и Маргариты» на это признание Павла живо отреагировал Михаил. — Не знаю, как в их грёбаной Америке, а у нас в России — всегда! Реальность от фантастики не отделяли! Ну, может — на самом верху! Те, которые правят! Они же не дураки, понимают: чем больше задуривают нам головы разными сказочками — тем мы покорнее! То, понимаешь ли, «светлое завтра», то «ещё более светлое позавчера»! А что «сегодня» всю дорогу торчим в говне — так это «ради величия России»! Ну, чтобы и впредь господам-товарищам вольготнее сиделось на нашей шее! Слаще пилось нашу кровушку! Нет, чтобы тысячу лет страной правили вампиры — Голливуд отдыхает! Такая фантастика там не снилась самому сумасшедшему режиссёру!
Скрадывающая все логические неувязки образность Мишкиного языка разбудила в астрологе дух противоречия, и он попробовал внести некоторую ясность в социологические изыскания художника.
— Михаил, ты, по-моему, немножечко не попал в жилу. Нет, что Россией всю дорогу правят вампиры — не спорю. Но ведь — не только Россией. Ведь всякая власть в той или иной степени сосёт соки из управляемой ею страны. Ведь жить за чужой счёт — это же в природе человека. И ничего, стало быть удивительного, что те, которые наверху…
— Нет, Лев, постой! — перебил не на шутку разошедшийся художник. — Сам говоришь — «в той или иной степени»! А у нас…
Однако ни астролог, ни социолог так и не узнали того, что собирался сказать Михаил — из соседнего зала вдруг раздался пронзительный женский визг: — И-и-и!
И сразу же отчаянный басовитый вопль: — Горит, сука! Огнетушитель!
А через одно, два мгновения послышалась уже какофония выкриков, воплей, взвизгов: — Атас, бляди! Беги! И-и-и! Огнетушитель! Назад, падла! Пожар! А-а-аб твою мать! С дороги-и-и! Огнетушитель! Венечка-а! А-а-а! Пожарную! Ми-и-ишка!
Непонятно кем и зачем выкрикнутое имя «Мишка», вывело художника из поразившего и его, и Окаёмова столбняка — схватив за руку всё ещё находящегося в прострации Льва Ивановича, он бросился в соседний, взорвавшийся паническими воплями, зал.
Людей на вернисаже было сравнительно не много — вряд ли более двухсот человек — причём, их основная масса сосредоточилась именно в том помещении, где находились астролог с художником, и всё равно в широком дверном проёме из-за двух встречных потоков создалась страшная толкотня: одни, спасаясь, стремились покинуть опасное место — другие, наоборот, чтобы лично узнать в чём дело, протискивались в задымлённый зал.
