На момент спора кардиналу Роберто Баллармин (Баллармино) исполнилось семьдесят три года, он был генералом ордена иезуитов, Советником Священной Конгрегации и наиболее уважаемым теологом во всем христианском мире, его мнение несло в себе больше духовного авторитета, чем мнение римского пары Павла V. Он был автором катехизиса в его современной форме и одним из редакторов Вульгаты в издании Клементина. При этом после него осталась слава одного из самых выдающихся полемистов своего времени. Его выступления против лютеранства, англиканства и тенденций к отделению в католических странах, таких как Франция и Венецианская республика, вдохновлялись следующей доминирующей идеей: Универсальная Церковь как супер-держава. Это требовало ампутации не только протестантской ереси, но и новых националистических тенденций, выведенных из принципа абсолютной монархии. Сама идея Всеобщей Церкви требовала наличия Святого Отца, всеобщая власть которого превосходила бы власть любого национального правителя.
Но Беллармин был в достаточной степени реалистом, чтобы умерить свои требования всеобщей власти для папства. Потому-то, с одной стороны, ему пришлось сражаться пером с другим великим полемистом, Иаковом I, в длительной серии трактатов и анти-трактатов, которые были для западного христианства и скандалом, и поводом для развлечения; а с другой стороны, он вызвал недовольство Павла V, поскольку не требовал для римского папы абсолютной светской власти. В последующем споре между иезуитами и доминиканцами по вопросу предопределенности Беллармин вновь занял положение "ни вашим, ни нашим". Здесь же нас интересует факт, чито аргументы доминиканцев (точно так же, как впоследствии янсенистов) основывались, в основном, на работах Августина, то есть, взгляды святого из Северной Африки стали предметом спора. Ссылка Галилея на авторитет Августина показывает, сколь неразумным был выход дилетанта в сложные и опасные воды теологии.
Как человек Беллармин был отрицанием того, чего можно было бы ожидать от вызывающего ужас теолога, который спорил с самим римским папой и королями. Он был меломаном и любителем изящных искусств. В молодости он преподавал астрономию. Не имеющий претензий в обращении, кардинал вел простую, аскетическую жизнь, совсем не так, как другие князья Церкви. А прежде всего "было в нем что-то от ребенка, что отмечали все, кто его знал". В период конфликта Галилея с Церковью, Беллармин писал религиозную книгу под названием "Плач голубицы", которую его наиболее рьяный противник, Иаков I, под старость всегда имел при себе и которую назвал превосходной духовной опорой.
Одна из официальных функций Беллармино называлась "масте по сложным проблемам" при Римском Коллегиуме. Здесь он поддерживал постоянный контакт с самыми выдающимися астрономами столицы, отцами Клавиусом и Гринбергером, которые одни из первых поверили телескопическим открытиям Галилея и которые торжественно принимали Галилео в ходе его первого визита в Рим. Так что ни в коем случае нельзя говорить, будто бы противником Галилея в этой драме был темный фанатик. Независимость разума Беллармино доаолнительно доказывается тем фактом, что его
За шестнадцать лет до того, как быть ангажированным в дело Галилея, Баллармино был одним из девяти инквизиторов кардинальской конгрегации, которые участвовали в процессе Джордано Бруно – некоторые авторы пытались выискать некую зловещую связь между этими двумя событиями. Только никаой связи тут не существует. Бруно сожгли живьем 16 февраля 1600 года на римской Campo di Fiori (Площади Цветов), в ужаснейших обстоятельствах, как нераскаявшегося отступника от веры, который за семь лет, проведенных в тюрьме, не отказался от собственной богословской ереси и упорствовал до последнего[310]. Джордано Бруно и Мигель Сервет[311] (сожженный в 1533 году кальвинистами в Женеве), похоже, это единственные выдающиеся ученые, павшие жертвами религиозной нетерпимости шестнадцатого и семнадцатого столетий – ясное дело, не за свои научные убеждения, но религиозные[312]. Замечание Колриджа: "Если какой несчастный фанатик сам бросился в огонь, то им был Мигель Сервет" относится и к порывистому, обладавшему взрывным характером Бруно. Его доктрины бесконечности Вселенной и множественности населенных миров, его пантеизм и универсалистическая этика вызвали серьезное влияние на последующие поколения; но он был поэтом и метафизиком, а не ученым автором, следовательно, в рамках данного рассказа он не вмещается[313].
