Но какие мотивы стояли за всем этим? Почти пятьдесят лет собственной жизни Галилей держал язык за зубами относительно Коперника, и не из опасения быть сожженным на костре, но только лишь, чтобы избежать непопулярности в академических кругах. Когда же, несомый неожиданной славой, он, наконец-то, ясно выразил свою точку зрения, это сразу же сделалось для него вопросом престижа. Он сказал, что Коперник был прав, но если кто скажет не так, то подорвет его, Галилея, личный авторитет как ведущего ученого этих времен. И эта головная мотивация борьбы Галилея тут же стала исключительно заметной. И это никак не реабилитировало его оппонентов; но данный вопрос является существенным для рассмотрения вопроса: был ли конфликт исторически неизбежным или не был.
Конечный фрагмент Письма к Великой Герцогине посвящен чуду Иисуса Навина[308]. Поначалу Галилей поясняет, что вращение Солнца вокруг собственной оси является причиной движения всех остальных планет. "И точно так же, как прекращение сердцебиения должно прекратить любые движения органов у животного, если вращение Солнца будет остановлено, вращение всех остальных планет должно тоже прекратиться". Таким образом, он не только предполагает, вместе с Кеплером, что годовое обращение планет вызвано Солнцем, но и их суточное вращение вокруг своей оси – гипотеза ad hoc (специальная, для данной конкретной цели – лат.), не имеющая никаких более "строгих доказательств", если не считать аналогий с сердцем животного. И после этого Галилей делает вывод, что когда Иисус (Навин) воскликнул: "Остановись, Солнце!", Солнце прекратило вращение, и Земля, в результате тоже прекратила свое годичное и суточное движения. Но Галилей, который очень близко подошел к открытию закона инерции, знал лучше, чем кто-либо иной, что если бы Земля резко остановилась на своей орбите, горы и города разрушились бы, словно спичечные коробки, и даже самый неученый монах, который ничего не знает про импульсы движения, знал, что случается, когда лошади вдруг становятся на дыбы, и почтовая карета неожиданно останавливается, или же когда судно наскакивает на риф. Если бы Библия интерпретировалась по Птолемею, неожиданная остановка Солнца не имела бы какого-то существенного физического эффекта, так что чудо оставалось бы столь достоверным, как и остальные чудеса; если же ее интерпретировать в соответствии с Галилеем, Иисус Навин уничтожил бы не только филистимлян, но и всю Землю. То, что Галилей желал уйти подальше от подобных глупостей, показывало его презрительное отношение к уму своих оппонентов.
В Письме к Великой Герцогине Кристине кратко изложена вся трагедия Галилея. Пассажи, являющиеся классикой дидактической прозы, превосходные формулировки в защиту свободы мысли перемежаются софистикой, увертками и откровенным мошенничеством.
<p><strong>4. Донос</strong></p>Почти целый год после Письма к Кастелли ничего особенного не происходило. Но вред был уже нанесен. Копии Письма пошли в народ, причем, при этом содержание искажалось, а последующие слухи исказили содержание еще больше. У людей, как старый отец Лорини, который годом ранее даже не слышал имени "Иперникуса", сложилось впечатление, будто бы восстал новый Лютер, отрицающий чудеса Библии и отрицающий авторитет Церкви посредством какой-то математической софистики. Совершенно типичной была реакция епископа Фьезоле, который потребовал, чтобы Коперника немедленно посадили в тюрьму, и он был ужасно изумлен, узнав, что тот уже семьдесят лет лежит в могиле.
В декабре (сейчас у нас 1614 год) случился публичный скандал, правда, не слишком масштабный. Доминиканский монах, отец Томмазо Каччини, которого перед тем в Болонье подвергали цензуре как демагога и подстрекателя, читал проповедь во флорентийской церкви Санта Мария Новелла. Выбрав для проповеди текст "и сказали: мужи Галилейские! что вы стоите и смотрите на небо?" (Деяния, 1:11), он начал нападать на математиков вообще и на Коперника в частности. Галилео тут же пожаловался начальникам Каччини в церковной иерархии. В результате, отец Луиджи Мараффи, генеральный проповедник ордена доминиканцев, прислал ему письмо с чистосердечными извинениями. "К несчастью, - писал Мараффи, - я обязан отвечать за все глупости, которые тридцать или сорок тысяч братьев могут или уже сделали" (письмо от 10 января 1615 года). Письмо иллюстрирует контраст в отношениях между высшими иерархами Церкви и необразованными фанатиками из нижних ее эшелонов.
