Мужчина сидит на маленьком табурете, но раздувается шире буйвола. А посмотрите, как он разваливается в грязи, моется в реке или подпирает собою дерево, как раскорячивается, чтобы помочиться, или рассаживается посрать. Как широко размахивает руками и ставит ноги при ходьбе! Он зовет вас голосом, достигающим вершины холма, даже если его собеседник находится на расстоянии шепота. Отметьте, как он колупается в носу, скребет себе яйца или чешет задницу, а затем эти же пальцы сует в кашу, не задумываясь, потому что раздумья подобны страху, а страх – он для женщин. Так и я уподобляюсь мужчинам, расставляя при сидении ноги так, будто левая нога у меня в ссоре с правой, а хожу так, как топают слоны. Я хватаюсь за борта, словно собираясь их оседлать, или за снасти, словно собираясь сигануть по ним как обезьяна. Я даже не хмурюсь, когда кто-нибудь рядом пердит или бросает ведро с дерьмом не в ту сторону, или шутит, что жена под палубой похожа на одну из бабенок с Востока, которым к десяти и двум годам подрезают ку. Быть мужчиной так сложно и легко! Слишком легко плеваться, храпеть и пердеть, но слишком трудно запоминать. А как нелепо растопыриваться в позе, просящей пинка!
А этот корабль – крупнее, чем обычные доу, потому что это торговое судно, тем более когда идет с недогрузом.
А команда – за капитаном здесь шел квартирмейстер, который одевался более по-восточному и выглядел тоже соответственно. Моложе, выше и светлее, с более высокими скулами и прямым носом; в тюрбане, который он не снимал; один день в синей джалабии[39], а на следующий – в черной, с неизменно черными шароварами. Через плечо у него висела сабля, которой он постукивал всякий раз, когда ловил на себе мой взгляд. Здоровяк-повар прятал свое пузо под распашистой агбадой, а поваренок таскал кожушок, перехваченный на поясе веревкой. Юный растрепа с растерянной улыбкой и вечно напуганным взглядом, словно готовый в любой момент дать стрекача, что, собственно, и происходило каждую ночь, за исключением разве тех, когда у квартирмейстера с перепою уже не стоял хрен. Был еще лекарь; тот походил на повара, только в волосах торчали два пера, а обернут он был в четыре гепардовые шкуры, опоясанные кушаком, куда был заткнут ятаган, – спрашивается, зачем ятаган лекарю? Пару раз он выныривал наверх глотнуть воздуха, но затем, видимо, решил, что внизу воздух целительней, и наверху больше не объявлялся.
