Я хочу увидеть комнату, где мы когда-то спали с Кеме. Чувствуется, что это мой дом, и в то же время понятно, что не мой. В этом доме, с этими женщинами, я не могу вспомнить своих детей. Они отказываются являться перед моим внутренним взором. Зато я вспоминаю, как Кеме подходил ко мне на заднем дворе и как наши разговоры перерастали в бурные совокупления, такие, что я вся содрогалась внутри себя, но никак не могла насытиться в этом тесном пространстве, где кроме нас за стенкой обычно был еще кто-нибудь. Как я сжимала его член, и мы громко, шумно жахались и в этой комнате, и в другой, когда детей уносило куда-нибудь гулять, и как от него пахло, когда он был полульвом, по-другому, чем когда он был целым. Эта мысль должна вроде бы стыдить, но нет. Это было жизнью – всё, как мы жили, потели, метили это место своей мочой, моей лунной кровью и его семенем.
– Надо же. Я была готова поклясться, что прапрабабушка у меня умерла много лет назад.
– Осейе.
– А что? Я руководствуюсь только тем, что знаю, и тем, что помнила бабушка. И могу поклясться…
– Осейе!
– Ну что? Ох…
– Она была… милой? Вторая жена Кеме, – спрашиваю я.
– Она здесь жила. По крайней мере, так рассказывала прабабушка. Хотя Матиша была не из тех, кто любит рассуждать о прошлом. Вы пришли на ужин или так, просто шли мимо?
Никто из нас не отвечает.
– Ты все туда смотришь. Если хочешь пойти взглянуть, пожалуйста, я не мешаю, – говорит Осейе, после того как я в третий или четвертый раз бросаю взгляд в коридор, ведущий в спальню. В той комнате я ничего не забыла и даже не знаю, чего я от нее жду. Да, они родня, но это другие люди, живущие по-другому, что делает чужим и этот дом. Детская одежонка, безделушки для маленьких девочек, на полу мешки, которые пахнут зерном. С палки свисают золотые украшения, везде табуреты и стулья: в доме не хватает свободного места.
Вся эта чуждость отнимает силы, и я присаживаюсь на низенький табурет. «
Осейе пристально смотрит вначале на меня, затем на Не Вампи.
– Я наконец обрела для тебя смысл? – спрашивает Нсака, вынимая эту мысль прямо у меня из головы.
– Смысла в тебе не будет никогда, – говорит ей сестра и пускается вдогонку за мальчиком, который кричит, что он дракон и сейчас полетит вниз к реке. Нсака потирает на шее черный обсидиановый кулон; я его замечаю только сейчас.
– Подумать только, мама назвала ее Осейе. Счастливой.
– А где львы? – робко интересуюсь я.
– Львы? К моему рождению уже ни одна кошка не жила ни в этом, ни в каком другом доме.
– Они просто исчезли из родословной?
– Нет. Они исчезли из этого дома. Просто однажды случилось так, что львы захотели быть львами, и любой, кто родился полноценным львом или оборотнем, отправился жить к ним. Двое из дядьев – твоих внуков – даже взяли в жены львиц. А их сыновья, наши двоюродные братья, теперь заправляют прайдом на лугах к западу от…
– Возьми меня туда.
Туда мы добираемся к следующему полудню. Не Вампи выражает беспокойство насчет Бунши и запаса своего времени, но я отвечаю, что мы забрались настолько вглубь, что она не рискнет меня побеспокоить.
– К тому же, – в десятый раз повторяю я, – приказы Бунши мне не указ.
У травяных пространств к западу от Фасиси нет названия, потому что ни у одного зверя, обитающего там, никогда не возникало необходимости их как-то называть.
– Я здесь нечастая гостья, – говорит Нсака.
