На пути к Манте то, что я вижу, борется во мне с тем, что я помню.
– По рассказам Бунши, это всё твоих рук дело, – говорит Нсака, когда мы проезжаем мимо кратера, но я вспоминаю это по звучанию голоса Бунши, а не по мысленным образам. Ум по-своему хранит память о тех днях – как я прислуживала госпоже Комвоно и как она потом преподнесла меня в подарок принцу Фасиси, ставшему затем Квашем Моки. Эмини для меня лишь имя в свитке, а не лицо, которое я этим именем нарекаю. Но сейчас, по дороге в Манту, обрывки некоторых воспоминаний приходят ко мне независимо от того, хочу я этого или нет. Сейчас Нсака указывает на тот кратер, а в моем разуме слышится раскатистый гул взрыва.
Манта. Семь ночей к западу от Фасиси и всё время вверх. Особенность Манты в том, что для большинства людей такого места как бы не существует; даже для путешественников, что проезжают мимо него девять, а то и десять раз. Ибо они проезжают мимо горы – странной на вид, но тем не менее горы, – вокруг которой всё плоское и уныло голое; похоже не на холм с вершиной, а на гигантскую скалу, торчащую прямо из земли настолько же вширь, как и вверх. До самой вершины ни деревца, ни зелени, зато на вершине целый лес, и между скалой и деревьями никаких признаков того, что там есть хоть одна живая душа. Часть пути мы едем верхом, но к тому времени, как утро сменяется днем, нам приходится спешиваться. Прежде чем мы добираемся до вырубленной с тыла в скале лестницы, ступеней в общей сложности восемьсот и восемь, наступает вечер.
На вершине лестницы крутой склон скалы начинает закругляться, и, чтобы взобраться наверх, приходится хвататься за кусты, корневища и зазоры между камнями. Крепостью это место перестало быть семьсот лет назад, и теперь, вместо того чтобы высматривать врагов, оно служит тому, чтобы их прятать, особенно если это враги в вашем собственном королевском доме. Теперь это место, которое именуют своим домом монахини, служащие богине плодородия и деторождения Ишпали. Эту новость сообщает мне Нсака, а никак не монахини, из которых некоторые ведут себя так, будто ни о какой богине и слыхом не слыхивали. Именно здесь нам назначено встретиться с ней и привести свой замысел в действие.
Замысел новый, поскольку Аеси не демон, а бог. Больше, чем полубог, но меньше, чем боги неба и земли, и при каждом своем перерождении он становится всё менее на них похожим. «После смерти он возвращается быстрее, но более ослабленным», – говорит Бунши. А когда я замечаю, что тем проще было бы его именно убить, она отчитывает меня как девчонку. Видят боги, не мешало бы отвесить ей оплеуху, но трех пущенных в нее стрел, вероятно, уже достаточно. Об этом новом Аеси открывается, что он может помыкать бесчисленными телами, заставляя их делать то, чего они не хотят, а вот разум подвластен ему меньше, что для него не очень-то хорошо, но еще хуже для людей, которые теперь видят, как их собственные руки-ноги действуют против них. Он морочит умы и заставляет исчезать женщин, но теперь люди помнят, что теряли рассудок, даже когда исчезновение по какой-то мутной, запутанной причине всё же произошло и никто не знает, где искать тело. Вороны по-прежнему у него в подчинении, как и отдельные голуби у сангоминов. Что же до игр разума, то он приходит во сне и играет в них, даже управляет ими. Он по-прежнему в силах вами завладеть, когда вы еще в полусне. Но если раньше он вполне обходился за счет собственной силы, то теперь ему приходится хитрить. Это Нсаке рассказывает всё та же Бунши, когда они обе думают, что я сплю: что Аеси изыскивает способ черпать силу у богов, и, возможно, именно поэтому всё больше и больше людей теряют веру, а поскольку боги, в свою очередь, сами черпают из веры, то всё сильнее ослабевают и они. «Значит, тем больше причин его убить», – решаю я про себя. Убить однозначно. На этот раз я знаю, что покончить с ним надежно – значит прикончить его дважды. Это я тоже обеспечу. «Взорву его сейчас, а там уж пускай сидят и ждут». Всё. Решено.
– Чтобы туда попасть, ты должна вступить в «Божественное сестринство», – говорит мне Нсака.
– Никуда вступать я не собираюсь, – отвечаю я.
– Был ли такой прапрадедушка, который тебя хоть раз укрощал? – недоумевает она.
– Ни среди львов, ни среди людей.
– Но ведь что-то хоть раз бывало?
– Словеса не считаются мудрыми только потому, что их произнесла ты, девочка.
Она хочет что-то сказать, но тут мы натыкаемся на узкую тропку, где справа нет ничего, кроме обрыва, местами такой узкой, что приходится пробираться поступью, царапая спинами каменный склон. Нсака ступней обшаривает место, куда ступить.
Карниз обламывается. Нсака оступается и падает, но не успеваю я прибегнуть к своему ветру – не ветру, – как она взмахивает ладонью, и всё меняется: она подскакивает назад спиной, подвернувшийся камень прирастает обратно к месту, а она убирает с него ногу. На этот раз камень Нсака перешагивает, и я за ней делаю то же самое.
– Что это за дар, девочка?
