Между тем они наводняют площадь, топча всех и вся. Восстание рабов. Они захлестывают Мкору подобно наводнению, шокируя и сбивая с толку солдат. Никто так и не вник, отчего заедало стулья, почему хлопали двери, а у Следопыта мальчик сиганул с лестницы. То, что опахало отказывалось махать, было рабом, отказывающимся приводить его в движение, а то, что отказалась наполняться водой ванна, было рабом, отказавшимся ее наполнять. Честно сказать, я ни о чем таком даже не думала. Солдаты кричат и понукают, чтобы фургон двигался быстрее, не задумываясь, что и его тянут рабы. Наконец в нескольких шагах от причала он замирает. Мы выбиваем входные двери и спрыгиваем в реку. Какой-то солдат благодарит богов, что здесь неглубоко. С причала мы оглядываемся на Мкору, где рабы так и продолжают врываться в двери словно поток. Землю под ногами сотрясает еще один взрыв. Теперь в Мвалиганзе.
– Действуйте как приказано! – кричу я.
А сама не могу отвести глаза от зрелища. Восстание рабов… Я пытаюсь отсечь то, что во мне вскипает, точнее, заполоняет меня. Все эти королевские дворы, Короли, Сестры Королей и Королевы. Нескончаемые вереницы тел, нанизанных на колья по одному лишь слову монарха. Всё это воспринимается как продолжение некоего пути. Даже ненавидя, я это принимаю; уживаюсь и мирюсь, хотя и кляну судьбу. Приходит шок, но он не вытесняет стыд. Восстание. Ниспровержение устоев. Мы страдаем, выживаем, превозмогаем. Все мы не пытаемся ничего осмыслить; мы восстаем. Идем на бунт. Я словно прихожу в себя.
– Вперед!
Мы у дверей дома старой аптекарской. Она открыта, скорее всего, потому, что ни один раб ее не запирает. Я не разбираюсь в тактике солдат, а они не знают, как им подчиняться приказам любой женщины, кроме своей Королевы. А еще всё это пустячное церемониальное оружие для людей, которым никогда не приходилось сражаться ни на одной войне, эти чертовы золоченые пики. Два шага вперед, и перед третьим мой ветер – не ветер – отталкивает их назад. Позади нас толпа рабов, презревших устои и границы; они катят волной, накрывая и разрывая в клочья орущих благонравных обывателей. Я представляю себе мятежников, прущих в ослеплении как от солнечного удара; заряжающих себя ненавистью, если не помогает сила. Солдаты подскакивают при каждом взрыве, каждом крике, при каждом стуке и каждой встряске. Некоторые пускаются наутек.
– Драку не победить танцем! – обращаюсь я к тем, кто рядом со мной. – Ваша Королева приказывает вам действовать!
Наверху есть помещение – просто комната, похожая на учебный класс, с другого этажа доносится детский плач, тихий, но горестный и настойчивый в стремлении быть услышанным. Впереди меня двое поднимаются еще на один пролет. Ни у кого нет никакой тактики, никакой дисциплины, никто не подает никаких знаков. Знаки были у Кеме в его Красном воинстве. Я не знаю, откуда эта мысль и почему взялась именно сейчас, и отмахиваюсь от нее. Этот этаж еще более пустынен, чем предыдущий; возникает недоумение, чем вообще торгует эта аптекарская.
Некогда оранжевые стены покрыты сероватым налетом, но зал этот не пустой, а, наоборот, загроможденный. Нас со всех сторон окружают кувшины и бутыли с маслами, микстурами, порошками; теснится ряд родильных стульев – что странно, ведь здесь никто не рожает «по-варварски». Я молча ругаю себя за то, что мыслю на здешний манер; между тем детский крик заманивает еще глубже. Мы подходим и видим силуэты двух мальчиков. Один неподвижно парит в воздухе в жужжащем ореоле из жуков, вероятно мертвый. Но плачет другой, который стоит к нам спиной.
– Мальчик, мальчик, поди сюда, – подает голос солдат. – Хватит плакать.
– А ну тихо, – повелительно шепчу я.
Мы продвигаемся ближе. Крик мальчика перерастает в рев, но когда он оборачивается, плачет только его рот. Сам он неподвижен, как статуя, а глаза пусты и безучастны, как у едва проснувшегося человека. Его лицо абсолютно отстраненно, даже притом, что изо рта вырываются громкие стенания. У другого, по виду тоже мальчика, с ног капает кровь, глаза широко открыты, но они незрячи. Вся его кожа изъязвлена дырами как у осиного гнезда, а внутри, снаружи и вокруг роятся мухи и жуки. Некоторые протискиваются ему через глаза и взлетают к потолку, куда пока никто не смотрит. Первым я вижу Элоко, зеленоволосого травяного демона, а моргнув, замечаю уже двоих. Второй приземист, весь в черной шерсти, включая пальцы рук и ног. И вот предстает он, Ишологу, безусловно, в своем прекрасном мужском обличье и с крыльями, расправленными во всю ширь комнаты. Тыльной своей частью они прижаты к потолку, отчего он словно лежит на полу, а мы для него висим вниз головой. Мальчик снова пускается в плач.
– Наверху! – указывая, кричит солдат, и тут Ишологу взмахивает крыльями, сотрясая комнату громом, а молнии заливают всю комнату нестерпимым светом.
