В чувство меня возвращает треск опаленных волос, но ослепительно-яркое сияние уносит меня прочь. Мои глаза открываются, но ощущение такое, что кто-то открывает их снаружи. Они распахиваются навстречу синеватому туману, но тут же зажмуриваются, и тогда меня пронизывает страх, что моя кожа воспламеняется, что она горит и сгорает, обращаясь в один ослепительно-белый ожог. Я с криком прихожу в себя, но вокруг всё по-прежнему как в тумане. Один Элоко, два, затем еще два, у одного из пасти что-то торчит – нога, затем ступня, затем уже только палец, и он его проглатывает. Людские тела разрываются на части; солдаты разбегаются, в то время как некоторые носятся по кругу, потрескивая внутри и снаружи всполохами молний. Вокруг дым – точнее, синеватая дымка. Туча мух окружает двоих солдат и поднимает их с земли; они вопят, пока жуки не заполняют им рты и впиваются в кожу, образуя из них вместилище для мух. Несколько, жирных от крови, пролетают мимо моих глаз. Рои покидают тела, и прямо сквозь дыры видно, как опадают трупы. Рои сливаются вместе, образуя силуэт упыря с желтыми глазами и когтями. В глазах у меня снова темнеет, и открываются они уже на золотистые просверки мечей; мечи летают, а монстры смеются. Комната расплывается, а от всех этих надсадных криков саднит уши. И вот прямо передо мной зеленые волосы над лицом, похожим на наконечник стрелы, красный в белую полосу – нет, белый в красную; вращающиеся глаза, а его костяной кинжал вот-вот вонзится мне в грудь. Он отступает, чтобы нанести удар, но тут кто-то дергает его так сильно, что он ногой задевает меня по лицу, и глаза мои вновь смыкаются. У меня под ногами воздух, а тело поднимается, и это не от моего ветра – не ветра. Сильная рука обхватывает мне шею, но не сжимает. Я открываю глаза и вижу квадратную челюсть и белую, как лунный свет, кожу. Серебристые волосы в обрамлении черных переходят на затылке в перья. Я моргаю, и его лицо – сплошные глаза и клюв; моргаю снова – и предо мной мужчина, а мой голос невнятно бормочет о том, как он красив. Его волосы становятся каштановыми, а губы изгибаются в злой улыбке. Он открывает рот, но я всё еще слышу эхо грома. Я не могу смотреть вниз. Импундулу, нет, Ишологу. Голову начинает жечь, но не от молнии: он пытается проникнуть в мою голову, так же как Аеси. Слышно, как он что-то костерит, а затем выбрасывает коготь и касается мне между грудей.
Грудь моя горит, затем становится влажной, и, снова открыв глаза, я вижу, как Ишологу в меня вонзается. Но затем он отпрыгивает – в плече у него нож, и кровь брызжет черным. Меня он выпускает, и я лечу – нет, падаю, и ударяюсь оземь; мои ноги, колени, живот, голова снова черные. Глаза открываются, и вот он, Якву – знай себе кривляется, в то время как на него набрасываются двое Элоко, один с пола, другой с потолка. Потолочный замахивается и ударяет Якву в грудь. Тот, что на полу, полосует его по бедру, но Якву со смешком уворачивается и разбивает ему образину. Вон третий – я не вижу, что он делает, но слышу, как он вопит и хватает его за живот. Якву, не мешкая, вдавливает травяного демона в пол. Туча жуков окружает Сад-О’го, который бьет, лупит и крушит, но не может совладать с их сонмищем, зудящим ему кожу, пока о его могучую грудь не разбивается бутыль с маслом.
– Натри им свою руку! – кричит кто-то.
Следопыт. Мои веки смыкаются, а открываются тогда, когда рой Адзе скатывается с О’го. Птица-молния противостоит Мосси с его двумя мечами, два меча словно размытые прыткие пятна, а стрелы молний впустую хлещут своими зигзагами. Я пробую встать, но под кожей снова пламенеет. Молния Ишологу срывается с его груди на меня. Он распахивает крылья и издает такой гром, что всё вокруг сотрясается, падает… и обрывается. Комната не двигается, потому что все сбиты с ног. Ишологу поворачивается ко мне спиной, и в это мгновение ему в спину врезается факел. Он оглядывается на меня с растерянностью ребенка, и тут сам превращается в сгусток пламени.
Они нависают над ним, можно их всех сосчитать. Ко мне никто не подходит. Я надрывно выкашливаю из груди кровь. Понятно, кто сейчас всех привлекает: недалеко от меня лежит изжаренная птица. Все его крылья спеклись, кожа стала черно-красной, обуглившись, как у козла. Запах как от неудачного жертвоприношения. Насчет него в выражениях они не стесняются, но и когда смотрят на меня, высказывания их не менее резкие.
– Как его зовут? – любопытствует Мосси.
– Имени у него отродясь не было, – отвечают ему.
– Тогда как его назовем, Малышом?
Все столпились над Ишологу.
Ко мне сзади подходит Якву и больно пинает в спину.
– Лунная сука поднимется не скоро. Все ее духи теперь будут знать, что она слаба, – говорит он.
– Что нам делать с этим? – кивает Мосси на Ишологу.
– Добить, да и всё, – говорит Якву. – Его, а затем и эту…
