– Скала. Все ценят, что ты так предан старейшинам, что даже смерть не удерживает тебя от исполнения долга. Но дела живых тебя не касаются. А тебя, девочка, мы спрашиваем о том, что ты видишь, а не о том, что знаешь, – говорит малакалец.
– Я не вижу…
– Ты не слепая. Может быть, дурочка, но от твоих глаз есть прок.
– Она, наверное, боится, – говорит седовласый. – Соголон, тебе бояться нечего. Право зваться Сестрой Короля госпожа Эмини скоро утратит. А значит, свидетельствовать против нее не является ни изменой, ни святотатством.
То же спрашивает и горбун-призрак:
– Который из них? Берсерк Канту? Генерал Диаманте? Воитель Олу? Так много невинных мужчин, обесчещенных одной нечестивицей. В свое время между собой состязались…
– Скала! Уймись!
– Этих людей я не знаю, – говорит Соголон.
– Но ты могла видеть других. Послушай еще раз, девочка: свидетельствовать против Сестры Короля не есть измена, а вот лгать и обелять – значит предавать всё хорошее, а хорошее исходит исключительно от Короля. Ты понимаешь это? Акт прелюбодеяния никого здесь не волнует; совершивших его пускай судят боги. Но нельзя допустить на королевский трон бастарда ради того лишь, чтобы сохранить власть Дома Акумов.
– Если это конец родословной, то пусть уж будет конец, – зловеще скалится выходец из Малакала.
– Вот что происходит на самом деле. Королем провозглашен наш великий Кваш Моки, который не сын сестры. Закон есть закон. Если сестры нет, а у Предка Кагара ее не было, то следующий в очереди на престол – сын Короля. Если же сын родится у его сестры, то следующим Королем станет он. Но если этот сын бастард, то она нарушает правило богов, сохраняя трон не для Дома Акумов, а для себя самой. Однако такому не бывать. Можно наставить рога мужчине, но никак не королевству. Заговор с целью захвата короны есть измена короне. А потому, девочка, если ты лжешь или мы обнаружим, что ты в сговоре, то ты сама станешь изменницей. Кроме того, женщина, уличенная в тайном сговоре, считается ведьмой. Итак, еще раз, девочка, что ты такое видела?
В уме у Соголон отыскивается название всем этим сморщенным ведрам дерьма, которые снисходительно называют ее «девочкой».
– Нет, ваши сиятельства. Я ничего не замечала.
– Отправить ее к Аеси! – теряет терпение выходец из Малакала. – Пускай сам выбивает из нее ответ.
Горбун кивает в знак согласия.
Ее оставляют в комнате храма за королевским подворьем. В помещении туманно и бело, и вместе с тем это зеленое царство с растениями, которые тянутся, разрастаясь, вьются и переплетаются, а в их гуще солнечно желтеют чашечки раскрытых цветов – буйство лесной зелени, застывшей неподвижно. Окон здесь нет, но внутри светло как днем. Потолки из стекла покоятся на деревянных рамах. Соголон прежде не видела ничего подобного – не как пестрые навороты бус, что носят здесь женщины, а скорее как окна, по которым она вначале робко постукивала, думая, что там в оконных проемах ничего нет. До слуха Соголон доносится шорох, и вот Аеси уже в комнате, хотя не было видно, как он зашел. Дверей здесь тоже не видать, но ясно, что он вошел в одну из них.
Он указывает на два табурета посреди этой полянки и велит ей сесть.
– Ты как думаешь, нынче вечером будет дождь? – интересуется он.
– Я…
– Отвечай, дитя, да или нет?
– Не знаю.
– Не знаешь? Но ведь даже торговка с рынка читает по облакам, прежде чем выйти из дома.
– Не имею привычки глядеть в небо, – говорит она.
– Девочка, мы оба знаем, что это неправда. Ты же родом из селения? Как там еще можно отличить начало дня от его конца?
Соголон не отвечает.
– Какая милая в тебе грубоватость, – склабится он. – Глуповатая, но освежающая.
Входя в комнату, Соголон ожидала чего угодно: вопросов, которые врезаются в плоть, или ножей. Она не знает, о чем всё это, но ощущается оно движением по кругу. «
– Ну-ка, молви, дитя, – говорит он и изгибает бровь, потому что знает: ответ готов сорваться с ее губ.
