А затем он одной рукой хватает обе ее руки; Соголон от неожиданности дергается. Другая его рука у нее на подбородке; он заставляет ее развернуться к нему лицом, пристально вглядываясь в глубину ее глаз. Отвести голову нет возможности: его пятерня по-прежнему на ее лице. Соголон пытается не моргать, но глаза начинает жечь. Непонятно, что он делает, но что делает именно это, сомнения нет. «
«Отвечай мне, девочка: нынче вечером будет дождь?» – спрашивает он. Точнее, она слышит и даже знает, что он задает именно этот вопрос, хотя его губы не движутся. Он вглядывается глубже, придвигается ближе, и она пытается смотреть в ответ, но тут начинают меняться растения: желтые цветы становятся пурпурными, затем сереют, стебли извиваются змеями и тянутся к ней, а он всё сжимает ее руки и шею. Руки уже саднит. Она пытается вырваться, но хватка слишком крепка. Стенаний, криков и слез ему от нее не дождаться. Она чувствует, как жар на затылке смещается в сторону, обжигая левое ухо. Растения снова зеленеют, а Аеси хлопает ее по лбу – раз, и два, и три, и четыре! Хотя нет, одна его ладонь по-прежнему стискивает ей руки, а вторая у нее на шее. И вот оно: острый спазм боли во лбу, пронзающий голову до затылка. Теперь слезы текут безудержно, по-настоящему, но Соголон упорно молчит. Внутри ее всё вопит дурниной. «
– Встать! А ну встать! – орет он. Соголон подтягивается на каком-то стебле, подальше от него, но он хватает ее за шею и припирает к стене. При этом его колотит дрожь; начинает дрожать и всё вокруг. Табуретки ходят ходуном и в какой-то момент отрываются от пола. Гримаса хмурости так стягивает ему лицо, что из правого глаза скатывается слеза. У Соголон горят уши, но лоб при этом холодный и онемевший. Затем они оба поднимаются, и ей кажется, что их захватывает вихрь. Аеси теперь то ли воет, то ли ревет, как зверь.
Соголон думает убрать его руку со своей шеи, вырваться, но вместо этого просто отстраняет лицо. Непонятно, почему такое происходит; почему разгар драки выглядит, как ее полное отсутствие, но она без труда высвобождает свои скулы, подбородок, брови и глаза. У Аеси глаза закатываются под лоб, и вопит он так громко, что они оба падают на пол, подминая ближние растения.
Соголон, запыхавшись, поднимается с пола. Аеси стоит, согнувшись, и тяжко переводит дух.
– Убирайся, – выдавливает он.
– Здесь нет двери.
– Убирайся! – повторяет он с болезненным надрывом.
Дверь за ней, и она открыта.
Сестра Короля не сознается ни в чем. Тогда Кваш Моки заявляет, что его единоутробная сестра стерла имя Акумов с этого света, а с ним и всю честь, всё достоинство, всё, что есть божественного, и всё это ради того, чтобы захватить власть в свои руки и удушить корону. «Не было предначертано мне быть вашим Королем, – возглашает он. – Я не тот, кого желали боги, но я буду вашим лучшим Королем до тех пор, пока те же боги не ниспошлют нам благочестивую сестру, чистую сердцем и разумом, дабы произвести на свет жизненно важного наследника, а не какого-то бастарда, которым можно помыкать. О сколь преступно попрала она священное место Сестры Короля, высшее изо всех титулов и званий, ибо из ее чресел должен был произойти Король! Может, теперь я произведу на свет дочь-первеницу, а от нее родится сын истинный. Я не был взращен для этого, как и мои сыновья, но времена призвали меня к служению, и я буду служить. Во благо Фасиси и всего Севера».
Во всеуслышание он ничего этого не говорит, потому что обвинения против Сестры Короля не вынесено. Все это звучит из уст посланцев, разлетаясь молвой о том,
Створки дверей открываются навстречу взрывной тишине; ни людей, ни слуг, ни львов, ни роскошных птиц, ни обезьян, ни двора. Вначале Соголон слышатся болтовня, смех, приглушенные говорки сплетен, шепотки слухов, и лишь затем до нее доходит, что это не более чем прогулка по собственной памяти. Сквозняки и ветерки не доносят до ушей ничего, кроме оттенков своего шума. Холодны и голы каменные стены, потому что нет на них больше гобеленов Кваша Калифы; они исчезли. Ожидание, что к ней подойдет хотя бы один лев, тоже не оправдывается: никто к ней не подходит.
