Тянутся дни, нескончаемые и жаркие, а ночи проносятся, едва наступив. Молодая служанка, присланная против своей воли в замок, замечает, что весь Фасиси провонял умерщвленной плотью. Отступники и предатели, изменники короне и Королю, распутные вельможи, вонзавшие свои похотливые жала королевской блуднице; новоявленные ведьмы и ведуны; женщины и дети, сопричастные их козням. Соголон спрашивает, когда Кваш Моки издал указ об очищении земель от ведьм и книгочеев, и женщина смотрит на нее так, словно она говорит на языке речных племен. Ведь всем известно, что таинственный недуг Кваша Кагара – прежде могучего воина во главе всех атакующих ратей – это плод колдовских чар и злоумышлений. Ну а что же другие болезни и несчастья, под которыми стонет Фасиси, от утратившего прочность Дома Акумов до хижины в конце самой бедной улицы? Это всё тоже от колдовской ворожбы. Младенцы, покидающие утробы вперед ножками и уже мертвые; гибельные неурожаи сорго; жены, что смеют прекословить мужьям.
Правда в том, что зловещесть этого колдовства была как-то незаметна до тех пор, пока ее не раскрыл Аеси и не наказал первых виновных. Ну а после провозглашения об этом на рынках, площадях и в палатах знати стало уже и не нужно приглядываться к ведьме или той, что в этом заподозрена, дабы ее изобличить. Нынче ненависть в людях уже настолько наготове, дрожа натянутой тетивой, что унять ее потребуются луны, года или даже поколения. Поэтому, когда Аеси впервые приводит в Фасиси сангоминов, он говорит, что вот они, одаренные дети из-за речных земель, ученики великого Сангомы и заклятые враги всех и всяких ведьм. Теперь эти сангомины кромсают тела и жгут пожары, люто набрасываясь на всё, что есть ересь и ведовство.
Но этих детишек видит Соголон, а также то, что за них, похоже, никто не отвечает – ни Король, ни Аеси, которые дали им разгуляться либо просто не могут их остановить, даже когда те указывают на любую женщину и называют ее ведьмой. Аеси дает им власть судить, которую они воспринимают как силу преследовать и карать. У Соголон к ведьмам ненависти нет; если на то пошло, она их ни разу не встречала.
– Они воняют горелыми волосами, – морщится служанка, потроша рыбу к ужину Сестры Короля. Получается ответ на вопрос, который Соголон не озвучивала вслух.
– Оно и понятно. Когда женщина горит на костре, горят и ее волосы.
– Да не только когда горят. Они вообще так в основном и пахнут.
Соголон замолкает, надеясь, что умолкнет и служанка, но та всё лопочет. Даже не слушая, можно по тону определить, что язык у женщины развязан, потому что в ее словах нет ни измены, ни богохульства. При этом Соголон задумывается о Сестре Короля и о том, что минуло уже несколько дней с тех пор, как она видела ее в последний раз. Причин идти к ней у Соголон нет, а у Сестры Короля нет причин звать кого-то к себе, то есть в огромном доме находятся двое, живущие порознь по нескольку дней.
В Соголон растет беспокойство, даже некая участливость, и, о боги, она себя за это ненавидит. Печься о том, кто никогда и не посмотрит в твою сторону, – занятие для глупца. Что же до «посмотреть», то, глядя на свое отражение в серебристом круге зеркала, Соголон проникается мыслью, от которой ее обдает ознобом и жаром. Если на нее никто не смотрит, то, значит, ее никто и не видит, а если она скрыта из виду, то ей ничто не мешает уйти. «Если я женщина без имени, так дайте мне ею быть. Если никого не волнует, что я здесь, то, клянусь богами, никого не должно волновать, что я ухожу».
Вернувшись в комнату Кваша Кагара, она даже не пытается прятаться, пока где-то в углу не начинает скрестись дитя тьмы. Она та, кто может стоять где угодно, и никто не увидит, потому что ее вид не приносит никому ни радости, ни пользы. Как ни странно, эта мысль отнюдь не огорчает, а лишь озорно щекочет, побуждая чуть ли не хихикать. «Захочу и сбегу – надо только выйти за ворота».
Так что всё, решено: в следующую луну. В кухонном чулане Соголон находит мешок и каждое утро перед восходом присматривает что-нибудь, что можно пригреть: орехи, бурдючок с вином, кусок вяленины, бесхозная драпировка, сорванная со стены, случайно обнаруженные золотые кольца. В ее распоряжении целый дворец, безо всякой стражи – та только снаружи, с арбалетами наготове. А из головы у Соголон не выходят те подземные ходы: если кто-то из мужиков, что осеменяли принцессу, прибывали издалека, то ходы наверняка идут дальше, чем королевская ограда; даже дальше чем Фасиси. Четкой уверенности нет, но эти ходы там есть, а «там» это не «здесь», и этого достаточно.
– Она желает тебя видеть! – слышится за стеной голос служанки, и девушку подбрасывает точно пружиной. Мешок она торопливо убирает за спину, но служанка к ней не заглядывает. Так что Соголон ждет, пока та отдалится, и уже затем его прячет. Едва войдя в комнату Сестры Короля, она получает пощечину. Соголон отшатывается, но не из-за потери равновесия, а потому что отталкивает себя, чтобы не залепить пощечину в ответ.
