Если эти люди украли лодку вскоре после сумерек (в чем я и не сомневаюсь), то, судя по близости нашей к земле, бесполезно было бы посылать за ними погоню, когда об этом узнали только поутру. Я не сомневаюсь, что в такую тихую погоду (принимая в расчет усталость и неуменье грести), они все-таки пристали к берегу до рассвета. Войдя в гавань, я впервые узнал причину, по которой трое моих пассажиров воспользовались возможностью бежать с корабля. Я мог лишь сообщить властям тот же отчет, который излагаю здесь. Они упрекали меня в том, что я допустил на корабле ослабление дисциплины!
Я выразил на этот счет мое сожаление им и своим хозяевам. С тех пор я ничего не слыхал о трех индийцах. Больше мне прибавлять нечего.
Осталось ли у вас, дорогой сэр, какое-нибудь воспоминание ваше о полудикой личности, которую вы встретили, на обеде в Лондоне осенью сорок седьмого года? Дозвольте мне напомнить вам, что личность эту зовут Мортветом, и что мы с вами имели продолжительный, разговор после обеда. Разговор этот касался индийского алмаза, называемого Лунным камнем, и существовавшего в то время, заговора овладеть им.
С той поры я все шатался до Средней Азии. Оттуда попал на место прежних своих приключений, на север и северо-запад Индии. Недели две тому назад я очутился в некоем округе или провинции (мало известной европейцам) называемой, Каттиавар.
Тут со мной случилось приключение, в котором вы (как бы это ни казалось невероятно) лично заинтересованы.
В диких местностях Каттиавара (насколько они дики, можете судить из того, что даже земледельцы на пахоте вооружены с головы до ног) население фанатически предано прежней индийской религии, — древнему обожанию Брамы и Вишну. Немногие магометанские семейства, изредка рассеянные по внутренним селениям, боятся вкушать мясо какого бы то ни было рода. Магометанина, при малейшем подозрении в убийстве священного животного, то есть коровы, неизбежно и без пощады предают смерти окружающие его благочестивые соседи. Как бы в поддержку религиозной восторженности народа, две знаменитейшие святыни индийского странничества лежат в границах Каттиавара. Одно из них есть Дварка, место рождения бога Кришны. Другое — священный город Сомнаут, осажденный и разрушенный в одиннадцатом веке магометанском завоевателем Махкудом Гизни. Очутясь вторично в этой поэтической местности, я решался не выезжать из Каттиавара, не повидав еще раз великолепных развалин Сомнаута. Оттуда, где я замыслил это, мне предстояло (по приблизительному расчету) три дня ходьбы до священного города.
Не успел я немного пройти по дороге, как заметил, что и другие, — по двое, по трое, — идут, по-видимому, в одном со мной направлении.
Тем из них, которые со мной заговаривали, я выдавал себя за индийца-буддиста, странствующего по обету из дальнего округа. Нет нужды упоминать, что костюм мой вполне соответствовал этой роли. Прибавьте к тому, что я знаю язык не хуже родного, и что я достаточно худ и смугл для того, чтобы во мне было не так-то легко признать европейца, и вы поймете, что я не робел на смотру перед этими людьми, представляясь чужаком из отдаленного округа их же страны.
На следующий день число индийцев, шедших в одном со мной направлении, разрослось в полсотни и целые сотни. На третий день в толпе волновалась тысяча, стекаясь к одному пункту, — городу Сомнаут.
Небольшая услуга, которую мне удалось оказать одному из товарищей по странствию на третий день путешествия, дала мне средство представиться нескольким индийцам высшей касты. От этих людей я узнал, что толпа идет на большое религиозное торжество, которое должно происходить на холме, неподалеку от Сомнаута. Торжество это праздновалось в честь бога Луны и должно было совершиться в эту ночь.
Толпа задерживала нас по мере того, как мы приближались к месту празднества. В то время как мы достигли холма, луна стояла уже высоко в небе. Мои приятели индийцы пользовались некоторыми особыми преимуществами, открывавшими им доступ к самой святыне. Они любезно позволили мне сопровождать их. Придя на место, мы нашли святыню скрытою от глаз занавесом, помещенным меж двух великолепных деревьев. Под деревьями выдавалась плоская отлогость утеса и образовала род естественного помоста. Внизу около него и поместился я с моими приятелями индийцами.
