Во-первых, мистер Годфрей превосходил его ростом. Он был свыше шести футов; цвет кожи белый, румяный; гладкое, круглое лицо всегда выбрито, словно ладонь; целая масса чудных, длинных волос льняного цвета небрежно закинутых на затылок. Но зачем я стараюсь описать эту личность? Если вы когда-нибудь подписывались в обществе дамского милосердия в Лондоне, так вы не хуже меня знаете мистера Годфрея Абльвайта. Он был законовед по профессии, дамский угодник по темпераменту, и добрый самарянин по собственному избранию. Женская благотворительность и женская нищета ничего бы не поделали без него. Материнские общества заключение бедных женщин, Магдалинины общества спасения бедных женщин, хитроумные общества помещения бедных женщин на должности бедных мужчин и предоставление последним самим о себе заботиться, — все считали его вице-президентом, экономом, докладчиком. Где только стол с женским комитетом, держащим совет, там и мистер Абльвайт со шляпой в руке сдерживает пыл собрание и ведет бедняжек по терниям деловой тропинки. Мне кажется, что это был совершеннейший из филантропов (с небольшим состоянием), каких когда-либо производила Англия. Из спикеров на митингах милосердия нелегко было найти ему ровню по уменью выжать слезы и деньги. Он был вполне общественный деятель. В последнюю побывку мою в Лондоне миледи дала мне два билета. Она отпустила меня в театр посмотреть на танцовщицу, производившую фурор, и в Экстер-Галл послушать мистера Годфрея. Артистка исполняла свое с оркестром музыки. Джентльмен исполнял свое с носовым платком и стаканом воды. Давка на представлении ногами. То же самое на представлении языком. И при всем том добродушнейшее существо (я разумею мистера Годфрея), простейший и милейший человек из всех вами виданных. Он всех любил и все
Четырнадцатого числа от мистера Годфрея получен ответ.
Он принимал приглашение миледи с среды (дня рождения) и до вечера пятницы, когда обязанности по женскому милосердию заставят его вернуться в город. В письме были и стихи на торжество, которое он так изысканно назвал днем «происхождения на свет» своей кузины. Мне передавали, что мисс Рэйчел, присоединясь к мистеру Франклину, смеялась над этими стихами за обедом, а Пенелопа, будучи на стороне мистера Франклина, с торжеством задала мне вопрос, что я об этом думаю.
— Мисс Рэйчел так провела вас, что
Дочь моя возразила, что мистер Франклин может еще приударить и попытать счастья, прежде чем за стихами прибудет сам поэт. В пользу этого воззрения, надо сознаться, — говорило то, что не было такого средства, которого бы мистер Франклин не попробовал, чтобы добиться благосклонности мисс Рэйчел. Будучи одним из самых закоснелых курильщиков, которые мне попадались, он отказался от сигары, потому что она сказала раз, что терпеть не может ее запаха, которым продушено его платье. После такой самоотверженной попытки он так дурно спал, за лишением привычного, успокоительного действие табаку, и каждой утро являлся таким растерянно-измученным, что мисс Рэйчел сама просила его приняться за сигары. Так нет! Он уж не примется более за то, что доставляет ей хоть минутное неудовольствие; он решился побороть привычку и рано или поздно возвратить себе сон одной силою терпеливого выжиданья. Подобная преданность, скажете вы (как внизу некоторые и говорили), не могла не произвесть надлежащего действия на мисс Рэйчел, преданность, подогреваемая к тому же ежедневными декоративными работами над дверью. Все так, но у нее в спальне был фотографический портрет мистера Годфрея, представленного говорящим речь на публичном митинге, причем вся фигура его являлась погашенною дыханием собственного красноречия, а глаза самым восхитительным образом так и выколдовывали деньги из вашего кармана. Что вы на это скажете? Каждое утро, как говорила мне Пенелопа, нарисованный мужчина, столь заметный для прекрасного пола, смотрел, как Рэйчел чесала свои волосы. Мое мнение таково, что он гораздо лучше пожелал бы смотреть на это не картиной, а живым человеком.
Шестнадцатого июня случалось, нечто повернувшее шансы мистера Франклина, на мой взгляд, еще хуже прежнего.
