В виду предстоявшего торжественного обеда, на котором, в качестве главного буфетчика, я должен был наблюдать за сервировкой стола, мне еще о многом предстояло подумать и позаботиться до возвращения мистера Франклина. Сначала я приготовил вино; потом, сделав смотр своей мужской и женской команде, которая должна была служить за обедом, я удалился к себе, чтобы собраться с мыслями и запастись бодростью духа для приема гостей. Для этого мне стоило только затянуться разок-другой, — сами знаете: чем? — да заглянуть в известную книгу, о которой я уже имел случай упоминать выше, и я почувствовал полное душевное и телесное спокойствие. Раздавшийся на дворе топот лошадиных копыт внезапно пробудил меня, не то чтоб от сна, но скорее от раздумья, и я выбежал встречать кавалькаду, состоявшую из мистера Франклина, его двоюродного брата мистера Годфрея, и двух сестер последнего, сопровождаемых одном из грумов старого мистера Абльвайта. Я был чрезвычайно поражен, увидав, что мистер Годфрей, подобно мистеру Франклину, не в своей тарелке. Правда, он, по обыкновению, дружески пожал мне руку и даже выразил удовольствие видеть своего старого приятеля Бетереджа в добром здоровье. Однако его озабоченный вид оставался для меня загадкой, а на вопрос мой о здоровье его батюшки он отрывисто отвечал: «По-прежнему, Бетередж, по-прежнему». Зато обе мисс Абльвайт были веселы за десятерых и вполне восстановляли нарушенное равновесие. Почти одного роста с своим братом, эти дюжие, желтоволосые, краснощекие девицы поражали избытком мяса и крови, здоровья и чрезмерной веселости. Когда бедные лошади, шатаясь от усталости, подтащили их к крыльцу, барышни (без чужой помощи) сами соскочили с седел, и подпрыгнули на земле, словно пара резиновых мячиков. Каждому их слову предшествовало протяжное «о-о!», каждое движение их непременно сопровождалось шумом, и они кстати и некстати хихикали, ахали и тараторили. Я прозвал их трещотками.
Пользуясь шумом, производимым молодыми девицами, я имел возможность незаметно перешепнуться в прихожей с мистером Франклином.
— С вами ли алмаз, сэр? — спросил я.
Он кивнул мне головой и ударил себя по боковому карману сюртука.
— А индийцы? Не попадались ли где?
— Как в воду канули.
Затем он спросил, где миледи, и узнав, что она в маленькой гостиной, тотчас же отправился к ней. Но не прошло и минуты, как из гостиной раздался звонок, и Пенелопу послали доложить мисс Рэйчел, что мистер Франклин Блек желает о чем-то говорить с ней. Проходя через столовую полчаса спустя, я остановился как вкопанный, услыхав внезапный взрыв восклицаний несшихся из маленькой гостиной. Не могу сказать, чтоб это обстоятельство встревожило меня, потому что посреди шума я тотчас же различил неизменное протяжное «о-о» обеих мисс Абльвайт. Однако (под предлогом получения необходимых инструкций насчет обеда) я взошел в комнату, чтоб удостовериться, не произошло ли и в самом деле чего-нибудь серьезного.
Мисс Рэйчел стояла у стола как очарованная, держа в руках злосчастный алмаз полковника. Трещотки помещались подле нее на коленях, пожирая глазами драгоценный камень и восторженно ахая, всякий раз как он сверкал им в глаза новыми разноцветными огнями. На противоположном конце стола мистер Годфрей, как взрослый ребенок, восторженно всплескивал руками, тихо повторяя своим певучим голосом: «Как хорош! Как очарователен!» А мистер Франклин, сидя около книжного шкафа, пощипывал свою бороду и тревожно посматривал на окно, у которого стоял предмет его наблюдений — сама миледи, спиной ко всему обществу, и с завещанием полковника в руках. Когда я подошел к ней за приказаниями, она обернулась; лоб ее был наморщен, рот судорожно подергивался, и я тотчас же узнал фамильные черты.
— Зайдите через полчаса в мою комнату, — отвечала она. — Мне нужно сказать вам кое-что, — и с этими словами она вышла из гостиной. Очевидно было, что миледи находилась в том же затруднении, в каком находились и мы с мистером Франклином во время беседы нашей на песках. Она сама не умела определить, следовало ли ей упрекать себя за несправедливость и жестокость относительно брата, или наоборот видеть в нем злейшего и мстительнейшего из людей? Между тем как она пыталась разрешить эти два серьезные вопроса, дочь ее, непосвященная в тайну семейных раздоров, уже держала в своих руках подарок дяди.
Только что хотел я в свою очередь выйти из комнаты, как меня остановила мисс Рэйчел, всегда столь внимательная к своему старому слуге, который знал ее с самого дня ее рождения.
— Взгляните-ка сюда, Габриель, — сказала она, сверкнув предо мной на солнце своим драгоценным алмазом.
