21-го июня, в день рождения мисс Рэйчел, погода, с утра пасмурная, и переменчивая, к полудню разгулялась, а солнце выглянуло во всей красе.
Этот торжественный праздник начинался у нас обыкновенно тем, что все слуги подносили свои маленькие подарки мисс Рэйчел, причем я, как глава их, каждый год произносил приличный торжеству спич. Я решился раз навсегда держаться методы нашей королевы при открытии парламента, а именно, из году в год аккуратно повторять одно и то же. Спич мой (подобно королевскому) обыкновенно возбуждал самые нетерпеливые ожидания, как нечто новое и доселе неслыханное. Но как скоро я его произносил, обманутые слушатели, хоть и ворчали немножко, но затем снова начинали питать надежду, что в будущем году им придется услыхать что-нибудь поновее и поинтереснее. Не следует ли из этого, что и в парламенте, и на кухне английский народ не взыскателен, и что управлять им вовсе не трудно?
После завтрака я имел с мистером Франклином тайное совещание по поводу Лунного камня, так как наступало, наконец, время вынуть его из Фризингальского банка и вручить самой мисс Рэйчел.
Пробовал ли мистер Франклин еще раз приволокнуться за своею двоюродною сестрицей, но потерпел при этом поражение, или виновата была его бессонница, которая с каждым днем увеличивала странные противоречия и нерешительность его характера, — не знаю; только он показал себя в это утро в самом невыгодном свете. Он ежеминутно изменял свои намерения насчет алмаза. Что же до меня касается, то я держался простых фактов, не давая воли своему воображению. За все это время не случилось ни малейшего обстоятельства, которое дало бы нам повод тревожить миледи открытиями об алмазе; следовательно и мистер Франклин не имел никакого права уклоняться от принятого им на себя обязательства передать завещанный подарок в руки своей двоюродной сестры. Таков был мой взгляд на дело, и как ни переиначивал его мистер Франклин, а под конец он все-таки вынужден был со мной согласиться. Мы порешили, что после полдника он поедет в Фризингалл и вернется оттуда с алмазом, вероятно, в обществе мистера Годфрея и двух его сестер.
Уговорившись со мной на этот счет, наш молодой джентльмен отправился к мисс Рэйчел.
Целое утро и некоторую часть дня провозились они за разрисовкой двери, при участии Пенелопы, которая, стоя тут же по их приказанию, терла и мешала краски, между тем как миледи, по мере приближения полдника, то входила к ним, то уходила вон, зажимая нос платком (от нестерпимого запаха, распространяемого составом мистера Франклина) и тщетно пытаясь оторвать артистов от их работы. Наконец, в три часа она сняла свои передники, отпустила Пенелопу (которой больше всех досталось от состава) и смыла с себя всю эту пачкотню. Цель была достигнута, дверь готова, а молодые люди гордились своим произведением. И в самом деле, прелестное зрелище представляли эта грифы, купидоны и прочие изображенные на двери существа; но их было так много, она была так перепутаны цветами и девизами, имели такие ненатуральные позы, что даже час спустя после созерцание всех этих прелестей, не было никакой возможности выбросать их из головы. Если я прибавлю сверх того, что по окончании этой утренней возни Пенелопу стошнило в задней кухне, то вы не подумайте, пожалуйста, что я хочу компрометировать состав. Ей-ей, насколько! Во-первых, высохши, он перестал распространять зловоние, а во-вторых, уж если искусство немыслимо без подобных жертв, то воздадим ему должное, хотя бы от этого пострадала и моя родная дочь.
Закусив на скорую руку, мистер Франклин уехал в Фризингалл, чтобы привести оттуда своих кузин, как объявил он миледи, в сущности же для того чтобы вынуть из банка Лунный камень.
