[4] "Север" - советская переносная коротковолновая радиостанция.
4. Пан дезертир и другие
Львов, улица Святого Яцка
17:20
...Опять взялась всхлипывать-давиться. Уймется или нет? Микола осторожно, боясь, что тонкая дужка хрупнет, поставил на блюдце чайную чашечку.
- Вы, пани Олена не сокрушайтесь так. Супруг ваш истинным героем погиб, честью не поступился. До последней возможности прорыв возглавлял, командовал. Смерть истинного лыцаря. Когда ранило, думали, вынесем, эх... У москалей снайперов сотни...
Про лыцаря, кажется, уже говорил. Пани кивает, платок к глазам жмет, опять всхлипы грудяные, словно собака кашляет. Да шо ж в том толку? Все одно не воскресить...
Мучил Грабчака скулеж бабский. Хотелось успокоить, взять двумя пальцами за шейку хрупкую, сдавить, словно ту чашечку с фаянсовыми загогульками, и пани к себе притиснуть. Пусть живого мужчину почувствует. Вон, и диван имеется...
Вообще, пани Тимкевич не только с тылу была гладка. Воспитанная дамочка, с лица приятная, только нервна излишне. В письмецо вцепилась, слезы-всхлипы, то да сё, но без обмороков. Приказать, чтобы переодели, да обед разогрели, не забыла. Девка-прислуга, ахая и слезу пуская, Миколу накормила, дала панские вещи (не обноски, все вполне приличное, хотя и тесноватое). Потом пригласили чай пить и рассказать "о хвылине страшной[1]". Отчего ж не рассказать? Все давно придумано, еще тогда, когда Микола покойницкую записку у дороги перечитывал...
Прислуга, круглолицая, на домашнюю кицьку похожая, сейчас в дверях залы торчала, тоже слезы утирала, носом хлюпала. Вот сволоцюга, мешает ведь. Надо бы дело решать, а тут еще диван на глаза так и лезет - суп горячий, да щедрая стопка настойки, солдатские мыслишки разогрели. Но не время: бабы две, дите в спаленке - запросто расшуметься могут. Тут решать да сбегать нужно, иначе "хвилина страшна" и самому Грабчаку запросто может прийти...
...Днем в город шутце Грабчак вкатил на удивление легко. Не по шоссе, понятно, а пригородной улочкой, тропкой между заборов, и скоро на знакомой Казневской улице оказался. Патрулей не попадались, бог миловал, но неспокойно в городе: винтовки перестукивали, а то и вовсе граната грохнула. Но то поодаль, а пока, пригнув пониже голову в надежном шлеме, Микола накручивал педали, по булыжной мостовой летел-трясся неутомимой молнией. Город он знал неплохо: и пленных конвоировать сюда приходилось, и когда дивизию доформировывали, бывал. Вывернув на Панэнску, с перепугу чуть не завалился - колонна немецких грузовиков, бронетранспортер с автоматической пушкой. Но приняли за своего, прокричали что-то о партизанах на крышах. Микола ответил "данке, камрад!" и покатил дальше.
Везло Грабчаку: не было партизан, вообще никого не было - улицы будто смертная холера вычистила. По тротуару ветерок волок бумаги, порой покрышка велосипеда оставляла ребристый отпечаток на подвернувшемся исписанном листе. Проезжая мимо полицейского участка с распахнутыми дверьми и окнами, Микола догадался: сбежали и власть львовская, и германцы, не будут осаду держать. А что от них, кобелей трусливых, еще ждать? Бросили фронт, едва припекло, немчура поганая. Чего ж им город оборонять, небось не свое, не жалко.
Вихрем, в шипении шин, Грабчак выскочил за угол к Ризьнецкой - впереди торчала группа каких-то людей, кажется, в немецкой форме. Закричали, что-то приказывая. Нет уж, объясняться да виниться Микола никак не желал. Соскочил, живо развернул машину и обратно, за угол. Вслед вновь заорали, выстрелили - кажется, в воздух, но Грабчак уже укрылся за углом. В седло и ходу. Так-то - нынче шутце сам себе хозяин. Добрался до улицы Святого Яцка, счастливо проскочил мимо пустых казарм, квартиру хорунжего отыскал - боялся, что опоздал. Нет, везло - не додумалась пани Тимкевич вовремя уходить, ждала чего-то...
...Да когда ж она уймется?
...- Пани, видит бог, слезами горю не поможешь. Мне бы связаться с хлопцами из подполья. Приказано, если кто живым прорвется в "Башту"[2] уходить. Долг наш таков...
Утерла глаза, воспитанно высморкалась в кружавчики носовичка:
- Сейчас я вас отведу. С дочерью пока Олена посидит...
- Непременно посижу, - прислуга вновь сунулась в залу. - Только вы послухайте, шо твориться...
Микола прыгнул к окну, осторожно приподнял тяжелую складчатую штору, со второго этажа видно плохо: на улице ругались, кто-то завопил по-польски... Десяток человек с повязками на рукавах... винтовка, вторая... Усач в фуражке размахивал револьвером...
- Поляки! Это к вам?!
- Внизу семья сотника квартирует. Мстить явились, свиньи ляшские, - с ненавистью прошипела пани Тимкевич.
- Уходить нужно!
Микола метнулся на кухню, схватил винтовку, подсумки. Есть две гранаты, пистолет... Сдурел? Бой принимать?! Да не дай бог...
Винтовку и ремни сунул за плиту - может, не найдут. Гранаты в карманы - вроде бы узковатые брюки разом вниз поползли, норовя стреножить. Кобуру к черту - "вальтер" за пояс, второй магазин в карман. Документы и часы хорунжего...
За столом в зале пани Тимкевич что-то торопливо писала.
